Кэтрин Джинкс - Инквизитор

Этот третий преступник, бывший еретик и пастух, был настоящим дьяволом в человеческом обличии. Осужденный за поклонение совершенному двенадцать лет назад, он был приговорен к шести годам тюрьмы и освобожден с условием, что будет носить кресты. Что он и делал, и притом с гордостью; несколько раз его штрафовали и пороли за нападения на добрых католиков, которые насмехались над ним как носителем этих позорных знаков. Он даже вырезал крест у себя на груди и во всеуслышание хвастался, что побывал в аду и этот ад здесь на земле — идея, пришедшая из учения катаров. Когда о его вероотступничестве стало известно нам, он заявил, что обвинившие его — лжесвидетели, но тем не менее поносил Святую палату, Церковь и сенешаля во время ареста. Он плюнул в отца Жака и назвал его дьяволом; он говорил, что Христос умер и что наши грехи убили Его. В тюрьме, ожидая приговора, он выл по-волчьи и укусил Понса за ногу, ел собственные испражнения, предрекал, что в день его смерти Бог уничтожит весь Лазе. И все же я не верю, что он был безумен. Мы разговаривали три раза, и он говорил складно, логично, хотя и с намерением оскорбить и разгневать своими издевками, ругательствами и возмутительным поведением. Однажды, когда я пришел к нему один (и клянусь, с тех пор я не заходил к нему в камеру без охраны!), он повалил меня на пол, больно прижал и пригрозил познать меня плотски. Не сомневаюсь, что он мог бы даже осуществить свою угрозу, несмотря на ручные кандалы, ибо он обладал поразительной силой. Однако, по счастью, мои крики услыхал один из охранников, который бил его цепью до тех пор, пока он не выпустил меня.

Звали этого неисправимого грешника Жакоб Галоби. Все, кто знал его, его боялись, а я боялся его больше всего. Ибо я заглянул в его глаза, когда он навалился на меня, и увидал там такую ненависть, будто я заглянул в бездну. Более того, когда его доставили для аутодафе, он выглядел так, будто явился из самой бездны, ибо он был покрыт шрамами от причиненных им себе ран и согбен под весом сковывающих его цепей; он скрежетал зубами и бешено вращал глазами и, конечно, угрожал бы и ругался, если бы ему не прижгли язык раскаленным углем. (Это жестокое наказание изобрел для него Понс, который заявил, что ему «надоело слушать этого сквернослова»). И посему, вместо того чтобы богохульствовать, Жакоб выл, как голодный волк, и видевшие его содрогались.

Поскольку он не сделал признания, от него не требовалось подтверждать его истинность; после оглашения его грехов его увели обратно в тюрьму. Здесь ему дали еще один день, чтобы раскаяться и чтобы его душа не перешла от земного пламени в пламя вечное, но никто не удивился, что он продолжал упорствовать в своем презрении к Святой Апостольской Церкви. Более того, когда я приблизился к нему, он отказался меня замечать. Конечно, он не мог говорить: у него распух язык. Но в ответ на мой вопрос, не раскаивается ли он в своих грехах, утвердительного жеста не последовало. Он только посмотрел сквозь меня, зевнул и отвернулся — покинутый Святым Духом.

На следующий день его привязали к столбу на рыночной площади, в куче хвороста, соломы и виноградной лозы, доходящей ему до подбородка, и сенешаль спросил его, не отречется ли он от лукавого. Я сомневаюсь, что он вообще расслышал вопрос, ибо он не хотел покидать тюрьму и бешено этому сопротивлялся, и потому нашим солдатам пришлось применить силу. В результате он почти лишился чувств, чему, надо признаться, я был рад. Не то чтобы я собирался просить для него помилования, ибо Жакоб заслуживал смерти. Есть такие упорные еретики, которые, при приближении смерти, принимают на себя смиренный и покорный вид, плачут и каются пред Церковью, и, хотя их раскаяние может быть притворным, я не могу наблюдать их агонию без сострадания. Однако Жакоб был гноящейся язвой на теле Церкви; яд его был подобен яду змеи. Он будет пить чашу вина ярости гнева Господня и будет погружен в озеро, горящее огнем и серою пред ликом ангелов.

И все-таки я отвернулся, когда костер зажигали. Я громким голосом читал молитвы, и, признаюсь, не во славу Христа, а чтобы ужасные последние крики Жакоба не достигли моего слуха. Это моя слабость, этот страх. Человек, убежденный в справедливости казни, обязан иметь мужество видеть плоды своей работы. Я знаю, что отец Августин не отвел бы глаз и не закрыл бы ушей.

Отец Августин наблюдал бы все до последнего унижения, когда полусгоревшее тело вытаскивают из огня, крошат и швыряют в пламя нового костра, из дров, где оно горит, пока от него не останется один пепел. Многие горожане остаются поглазеть, но мне от этого зрелища всегда становится дурно. И опять же, мне нечего избрать себе в оправдание. Мои руки слабеют и колена подгибаются.