Кэтрин Джинкс - Инквизитор

— Возможно и так. Он был нездоров.

— Он ее боялся, — продолжала Иоанна, не обращая внимания на мои слова. — Он любил ее, но боялся. Однажды она на него набросилась, и мне пришлось ее оттаскивать. Он сидел, и его била дрожь. И в глазах у него были слезы. Он стыдился своего страха.

Вдруг она нахмурилась, и ее темные брови сошлись на переносице, придав лицу грозное выражение.

— Он сказал мне, что на ней проклятье нашего греха — его и моего. Я сказала, что это чушь. Может быть, он был прав, отец Бернар?

Мне представлялось, что отец Августин говорил так от горя и отчаяния, но я ответил ей с большой осторожностью:

— В Священном Писании сказано по-другому: «Зачем вы употребляете в земле Израилевой эту пословицу, говоря: Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина? Живу Я! Говорит Господь Бог, — не будут вперед говорить пословицу эту в Израиле» [65] Иезекииль, 18:2–3. .

— Значит, Августин ошибался. Я знала, что он не прав.

— Иоанна, неисповедимы пути Господни. Нам известно лишь одно — что все мы грешники. Даже Вавилония.

— Грехи Вавилонии — это не ее грехи, — упрямо возразила вдова.

— Но люди родятся во грехе со времен Грехопадения. Господь повелел нам, роду человеческому, искупать этот грех, стремясь достичь спасения. А вы говорите мне, что Вавилония имеет душу животного — то есть она не человек?

Вдова открыла рот — и закрыла. Казалось, она глубоко задумалась. Поскольку мы достигли последнего и самого крутого участка тропы, то разговаривать мы не могли, пока не выбрались на пастбище, окружавшее форт. Там, еще не отдышавшись после подъема, она обернулась ко мне с серьезным и печальным видом.

— Отец мой, вы очень мудры, — сказала она. — Я знала о вашем милосердии, о вашем красноречии по рассказам Августина. Я знала, что вы мне понравитесь, еще до нашей встречи, по тому, как он говорил о вас. Но я не догадывалась, сколько мудрости у вас в сердце.

— Иоанна…

— Наверное, вы правы. Верить, что грехи моей дочери — это не ее грехи, значит верить, что она животное. Но, отец мой, порой она и есть животное. Она рычит, как зверь, и хочет разорвать меня на куски. Как матери принять то, что ее родное дитя хочет убить ее? Как человеческое существо может лежать в собственных испражнениях? Как Вавилония может иметь грехи, когда она их не помнит? Как, отец мой?

Что мне было ответить? Для отца Августина, несомненно, эти приступы звериной злобы были проявлением дьявольщины, наказанием за его собственные прегрешения. Но не ошибся ли он? Может быть, отвращение, которое он питал к собственной нравственной и телесной слабости, заставило его обмануться в этом случае?

— Вспомните, — сказал я, поразмыслив, — как Иову, который был стоек и совершенен, и Господь, и сатана посылали всевозможные несчастья, дабы испытать его. Так, может быть, это добродетель Вавилонии, а не грех ее, навлекает на нее эту злобу. Может быть, она ниспослана ей в испытание.

Глаза Иоанны наполнились слезами.

— Ах, отец, — пробормотала она, — неужели это правда?

— Говорю вам, неисповедимы пути Господни. Мы знаем только, что Он благ.

— Ах, отец Бернар, вы меня утешили. — Ее голос дрожал, но она улыбнулась, судорожно сглотнула и решительно вытерла глаза. — Как вы добры.

— Я не старался. — Хотя, конечно, это было так, благодать любви Христовой все еще пребывала у меня в сердце, и мне хотелось сделать весь мир счастливым. — Инквизиторы совсем не добрые люди.

— Верно. Но вы, возможно, не очень хороший инквизитор.

Улыбаясь, мы проследовали к дому, где меня радостно приветствовала Алкея. Она сидела у постели Виталии, читая старушке из трактата святого Бернарда. Я заметил (как бы в шутку), что отрадно видеть у нее в руках святого Бернарда, а не ее Пьера Жана Олье. А она, покачав головой, по-матерински меня пожурила:

— До чего вы, доминиканцы, не любите этого бедного человека.

— Не человека, а его идеи, — ответил я. — Он уж чересчур превозносит бедность.

— Вот и отец Августин так говорил.

— И вы с ним соглашались?

— Конечно. Он всегда очень сердился, если я спорила.

— Алкея, но ты спорила с ним все время! — возразила вдова.

— Да. Но под конец он меня убедил, — заметила Алкея. — Он был очень мудрый.

— Алкея, — сказал я, решив, что лучше откровенно высказать свои опасения, чем скрывать их за якобы безобидной дружеской болтовней, как я привык, — вы знаете, что книги Олье не находят одобрения у Папы Римского и высшего духовенства?