Кэтрин Джинкс - Инквизитор

Когда присяга будет принесена и записана, допрашиваемому предлагают немедленно рассказать правду. Однако же, если он просит предоставить ему время или возможность для обдумывания ответа, его просьба может быть удовлетворена, при условии, что инквизитор сочтет это уместным — особенно если проситель покажется человеком честным и добросовестным, а не плутом. В противном случае от него требуют отвечать без проволочек.

Жордан Сикр не попросил отсрочки, не зная, наверное, что у него есть на это право. Также он не попросил предъявить ему доказательства его преступления и услышать обвинения, выдвинутые против него. (Так часто происходит с неграмотными обвиняемыми, которые тем самым предоставляют мне полную свободу маневра) Но при всем при этом он показался мне неглупым человеком, ибо у него хватило ума помалкивать, пока его не спрашивают. Из своего угла, где он был прикован к стене вблизи орудия пытки, известного как дыба, он молча разглядывал Дюрана, Симона и Беренгара, занимавших отведенные им места.

Это был коренастый широкоплечий мужчина, с лицом мышиного цвета, высокими скулами и крошечными глазками. На виске у него цвел большой лиловый синяк. Я сразу узнал его.

— Ну конечно! — воскликнул я. — Я вас помню. Это вы спасли меня от Жакоба Галоби.

Ответа не последовало.

— Я очень благодарен вам за то, что вы защитили мое достоинство. Премного благодарен. Но боюсь, что это не имеет отношения к нынешним обстоятельствам. Какая жалость, что вы не устояли пред искушением! Но, разумеется, награда была щедрой, как я слышал. Большая ферма, три дюжины овец, мул. Я прав?

— Две дюжины, — хрипло поправил он. — Но…

— Ах, вот как. Но пусть даже и две дюжины, ведь для них тоже потребовалась бы помощь

— Я нанял работника. И служанку.

— И служанку! Вот это роскошь! Есть ли у вас там пристройки?

— Да.

— Опишите их мне.

Он описал. Когда я стал расспрашивать его о расположении комнат в его доме, об инструментах и кухонной утвари, имевшейся там, об окрестных пастбищах и овощах, растущих у него в огороде, он разговорился, забыл свою замкнутость и настороженность, радостно предавшись воспоминаниям. Стало ясно, что эта ферма была вершиной его стремлений, его единственной слабостью. Она была брешью в его каменном панцире.

Я позволил ему говорить, пока эта брешь немного не расширилась. И тогда я вставил туда кончик моего ножа.

— То есть вы, я полагаю, заплатили за приобретенное вами имущество примерно пятьдесят турских ливров?

— Сорок восемь.

— Солидная сумма.

— Деньги я получил в наследство. От дяди.

— Вот как? А Раймон Донат утверждает, что это он дал вам деньги.

Эта ложь предназначалась для того, чтобы подорвать оборону Жордана, и она, конечно, ошеломила его. Ибо хотя его лицо по-прежнему хранило непроницаемое выражение, невольное движение глаз подсказало мне, что я попал в уязвимое место.

— Раймон Донат никогда не дает мне денег, — сказал он. Заметив, что он употребил настоящее время, я обрадовался. Стало понятно, что он ничего не знает о недавней гибели Раймона.

— Значит, вы ничего не получали, когда впускали в Палату его женщин?

Его глаза снова забегали. Он несколько раз моргнул. Был ли это страх или облегчение?

— Это все неправда, — сказал он. — Я никогда не впускал никаких женщин в Палату.

— То есть вас обвиняют ложно?

— Да.

— Один из ваших товарищей подтверждает показания Раймона. Он сам получал плату за то, что впускал женщин Раймона, и говорит, что и вы тоже.

— Вранье.

— Зачем же ему лгать?

— Затем, что я не мог защитить себя.

— Значит, вас было легко оболгать, потому что вы отсутствовали?

— Да.

Я стал гнуть линию незаконного допуска посторонних, как будто это было чрезвычайно важно. Я тянул, я ходил вокруг да около и делал вид, что возмущен тем, что прелюбодеяние творилось в помещении Святой палаты. Я разглагольствовал о найденных уликах: о мерзких и непристойных пятнах, о женском нижнем белье, о травах, которые предохраняют женщину от зачатия. Посредством различных двусмысленных замечаний я позволил ему предположить, будто бы я считаю, что деньги, на которые он купил ферму, были выплачены ему Раймоном за помощь в соблазнении служанок.

Таким образом, я привел его в состояние замешательства, во-первых, потому, что разговоры о плотском союзе обязательно смутят любого мужчину в расцвете сил; во-вторых, потому, что он ожидал услышать обвинения в убийстве, а вместо того от него потребовалось защищаться от менее серьезных обвинений. Начав все отрицать, он принужден был стоять на своем и дальше, расходуя себя по мелочам, когда ему нужно было, наоборот, копить силы. Ибо лгать — это утомительный труд, и заблуждается тот, кто полагает иначе. Необходимо постоянно поддерживать в себе решительность и бдительность, если хочешь лгать долго и убедительно. А по мере продолжения допроса становится все труднее сосредоточиться и, следовательно, представить безупречно организованную ложь.