Роберт Юнг - Лучи из пепла.

На открытых очагах китайцы варили мутную уху, грязноватую, похожую на стеклышки лапшу и овощи, сдобренные разными пряностями. Корейцы предлагали кусочки жареного мяса, нанизанные на вертелы; об этом мясе говорили, что его достают на собачьей живодерне, расположенной за железнодорожным полотном. В привокзальном квартале торговали всем — от «дзубуроку», чрезвычайно крепкого самогона из картофеля и метилового спирта, от которого многие слепли, до роскошных, но теперь никому не нужных свадебных кимоно и всевозможных полезных, но изрядно подержанных хозяйственных принадлежностей. Особенно велик был спрос на горшки и бутылки, нередко принявшие самые причудливые формы от «большого огня».

Толпа двигалась медленно. Людям хотелось вновь увидеть и ощутить жизнь, почувствовать ее запах и вкус. Нередко в этом густом потоке возникал затор. Вот подрались двое пьяных. А вот раздался чей-то крик: «Доробо, доробо!» («Вор, вор!»), хотя воришка, залезший в карман, уже давно успел скрыться в толпе.

Кадзуо медленно пробирался вперед. Около каждой лавчонки, где продавалась обувь, он останавливался и внимательно разглядывал «товар».

И действительно, там, вон там, стояли его сапоги. Тут не могло быть сомнений, он узнал их по размеру, по цвету, даже по складкам, образовавшимся на них.

— Эй, это мои сапоги. Мои! — сказал он, указывая на сапоги пальцем.

— Ну да, конечно, — ответил продавец. — За тридцать иен они будут твои — отдаю прямо-таки задаром.

— Эти сапоги у меня украли сегодня утром, а может, еще ночью. Не стану же я платить за свое же добро. Давай их сюда!

Лавочник, приземистый мужчина с длинными нечесаными патлами и со шрамом, никак не вязавшимся с его веселым лицом, по-видимому, ничуть не рассердился.

— Скажите пожалуйста! — сказал он, повысив голос, так как по опыту знал, что подобного рода инциденты привлекают покупателей. — Ты говоришь, у тебя украли сапоги? А как ты это докажешь?

Кадзуо протянул правую ногу.

— Да это же мои сапоги, девятый размер. Хочешь, я их примерю. — Но голос его звучал не совсем уверенно: на самом деле сапоги, которые он заполучил, когда бесплатно раздавали обувь, были ему с самого начала велики.

Однако лавочник, казалось, слушал его сочувственно.

— Только без скандала, — сказал он. — Можешь их получить. На!

Но, когда Кадзуо протянул руку к сапогам, скупщик краденого смеясь остановил его:

— Неужели и ты станешь воровать обувь? Заплати-ка тридцать иен!

Кадзуо покраснел от гнева.

— Говорю тебе, что это мои собственные сапоги. Мы с отцом носили их по очереди. Они самое ценное, что у нас осталось.

— Ну, что же, раз вы их так цените, тридцать иен — это просто задаром, — заметил лавочник с усмешкой.

Кадзуо был не в силах больше сдерживаться. Чуть не плача от ярости, он кричал:

— Отдай мне мои сапоги, мои собственные сапоги!

Ища поддержки, он оглянулся; вокруг него собралась целая толпа, но никто даже не подумал заступиться за обокраденного человека. Зрителей интересовало только, чем кончится скандал.

Но тут лавочник дал понять, что смутьян ему надоел.

— Не могу же я столько времени возиться с тобой! — закричал он. — В последний раз: выкладывай тридцать иен или немедленно убирайся!

Кадзуо ошеломило нахальство продавца. Не помня себя, он заорал:

— Воровской рынок! Воровской народ! Вот до чего мы докатились! Весь народ — одна шайка воров!

Даже эти оскорбительные слова, по-видимому, не задели толпу. Она двинулась дальше, увлекая за собой рассвирепевшего Кадзуо. «Спектакль» кончился. Люди прохаживались в ожидании нового «представления».

В темном переулке среди развалин Кадзуо окликнул бездомный мальчуган. Словно издеваясь над Кад-зуо, горевавшим об утраченных сапогах, он предложил:

— Эй, братец, почистить тебе ботинки?

Кадзуо на ходу отмахнулся от него, но мальчишка побежал рядом с несговорчивым клиентом и насмешливо проговорил:

— Эй, онэ-тян (старушка), у тебя плохое настроение? Кадзуо показал на свои деревянные сандалии.

— Ты что, ослеп? — разозлился он. — Или хочешь посмеяться надо мной?

Он замахнулся, чтобы ударить мальчишку. Ведь такой вот малыш украл его сапоги. Может быть, даже этот самый. Мальчишка, привыкший ускользать от побоев, ловко отскочил. Когда Кадзуо встретился с его испуганным взглядом, он опустил руку.

— Сирота?

Мальчишка кивнул и опустил глаза.

— «Пикадон»? — спросил Кадзуо.