Бернард Маламуд - Мастер

Мастер изо всех сил сжал зубы, чтобы снова не затрястись.

— А где господин Бибиков?

Грубешов заговорил раздраженно:

— Он был арестован за растрату казенных денег. В ожидании суда, не вынеся позора, он покончил с собой.

Мастер закрыл глаза. Открыв их, он спросил:

— Так может быть, мне разрешат поговорить с его помощником, господином Иваном Семеновичем?

— Ивана Семеновича Кузьминского, — был ледяной ответ, — арестовали на годовой ярмарке в прошлом сентябре. Он не снял шапку, когда оркестр заиграл «Боже, Царя храни». Если мне не изменяет память, он на год заточен в Петропавловскую крепость.

Мастер молчал, он задыхался.

— Вам ясно? — У Грубешова лицо было каменное и потное.

— Я невиновен! — хрипло выкрикнул мастер.

— Не бывает еврей невиновен, тем более ритуальный убийца. Более того, установлено, что вы агент еврейской организации, тайного всемирного правительства, состоящего в преступном сговоре со всемирной сионистской организацией, с союзом Герцля и с русскими масонами. У нас есть также основания полагать, что ваши хозяева стакнулись с англичанами, чтобы с их помощью свергнуть законное русское правительство и самим распоряжаться на нашей земле и помыкать нашим народом. Но и мы не такие уж дураки. Нам ваши цели известны. Читали мы «Протоколы сионских мудрецов», и «Коммунистический Манифест» мы читали, так что понимаем ваши революционные намерения!

— Какой я революционер. Я простой человек. Кто может знать про такие вещи? Я больше по плотницкой части.

— Можете запираться, сколько вам будет угодно, — мы знаем правду! — уже орал Грубешов. — Миром правят евреи, мы на себе чувствуем это ярмо. Да я на себе это чувствую — давление этих мыслей еврейских, этот гнет еврейский. Только заикнешься о преступлениях евреев, и тут же тебя заклеймят черносотенцем, ретроградом, обскурантом. Я ни то, ни другое, ни третье. Я русский патриот! Я люблю нашего русского государя!

Яков горестно оглядывал пачку бумаг на столе.

Грубешов их сгреб и запер в ящике стола.

— Если одумаетесь, дадите мне знать через смотрителя. А до той поры будете вонять у себя в карцере.

Прежде чем его отослать, господин прокурор, с налитым кровью лицом, читая по блокноту, осведомился у заключенного, не родственник ли ему Баал-Шем-Тов или ребе Залман Шнеур из Ляд и не было ли когда в семье у них резника. На все вопросы Яков, уже не в силах унять дрожь, отвечал — нет, и Грубешов усердно помечал каждый ответ.

Он сидел в тюремной одежде, в темной одиночке, борода спутана, красные глаза, голова горит, и едкий холод ломит ему кости. Снег шипел за окном. Ветер, задувая в разбитое окно, налетал на него хищной птицей, когтил ему руки, голову. Он бегал по камере, видел свое дыхание, колотил себя в грудь, махал руками, бил синие ладони одна о другую, плакал. Он вздыхал, стонал, взывал о помощи к небесам, пока Житняк, нервно прижавшись к глазку, ему не велел умолкнуть. Вечером, когда стражник затопит, мастер сидел у чадящей печи, приоткрыв заслонку, надвинув на уши пальто, и пламя, не грея, играло у него на лице. Только потрескивал и стонал огонь, а вся камера оставалась сырой, черной, влажно-вонючей. И он различал собственный свой гнилой запах в застоялой вони всех тех, кто жил и сгинул в этой гиблой камере.

Мастер часами дрожал в глубокой, неизбывной тоске. Кто бы поверил? Сам царь про него знает. Царь уверен, что он виноват. Царю надо, чтобы его осудили и покарали. Яков представлял себе: они бьются с русским императором. Бьются лицом к лицу, в темноте, бьются, и вот, наконец, Николай себя объявляет ангелом Божиим и поднимается в небеса.

— Фантазии, — бормотал Яков, — очень я ему нужен, и он мне не нужен. Почему они меня не оставят в покое? Что я им сделал такого?

Ох уж это еврейское счастье, просто дурно от него. Смыться из черты оседлости и вмиг угодить в тюрьму! От рождения ходит за ним конь вороной — еврейский кошмар. Это вечное проклятие — быть евреем, что же еще? Его тошнило от их истории, судьбы, кровной вины.

Он ждет.

Снег обернулся дождем.

И ничего.

Только долгая зима кончилась; и нет обвинения.

О перемене погоды он только догадывался. Пришла весна, но она осталась там, снаружи, за решеткой. Он слышал через окно крики ласточек.

Времена года менялись быстрей, чем шло к нему обвинение. Очень уж долго обвинения не было. Он все думал и думал, что должно же оно когда-то прийти, потому так долго его и не было.