Бернард Маламуд - Мастер

— Кончила я, мне больше рассказывать нечего.

— В таком случае, — сказал прокурор, обращаясь к остальным, — нам, пожалуй, пора двигаться.

Он достал из кармана желтой жилетки золотые часы и внимательно их изучал.

— Владислав Григорьевич, — сказал Бибиков, — я должен настаивать на своем праве допросить свидетельницу.

Марфа остро на него поглядела, сперва со страхом, потом злобно.

— И что я вам сделала? — крикнула она.

— Никто из нас никому ничего не сделал, и не в том суть, Марфа Голова, но я хотел бы вам задать несколько вопросов. Простите, Владислав Григорьевич, я настаиваю. К сожалению, я сейчас пока не могу входить в кое-какие материи, но несколько вопросов я должен задать непременно и хотел бы получить на них честные и прямые ответы. Правда ли, например, что вы принимаете краденое добро от шайки воров, один из которых был или остается вашим любовником и часто наведывается в этот дом?

— Вы не обязаны отвечать, — вспыхнул Грубешов. — Это не относящийся к делу вопрос.

— Не такой уж не относящийся, и я настаиваю, Владислав Григорьевич.

— Нет, не принимаю я никакого добра ихнего, — сказала Марфа побелевшими губами, и глаза у нее потемнели. — Это подлые сплетни, враги мои распускают.

— И это ваш ответ?

— Ну да.

— Что же, очень хорошо. А правда ли, что год тому назад, в январе, вы плеснули серной кислотой в глаза своему любовнику, после чего он ослеп на всю жизнь, и потом вы с ним помирились?

— Так это он на меня донес? — взвилась Марфа Голова.

— Донес на вас?

— Враки эти подлые — это он про меня распускает?

— Борис Александрович, как старший вас по чину, я запрещаю эти вопросы, — раздраженно сказал Грубешов. — Если у вас имеются еще вопросы подобного свойства, вы зададите их завтра у меня в кабинете, хотя лично я, признаться, не вижу в них особого смысла. Они не изменят тяжести имеющихся улик. А сейчас нам уж точно пора идти. Сегодня воскресенье, у всех у нас есть обязанности перед своими семействами.

— Какую «тяжесть имеющихся улик» имеете вы в виду?

— Тяжесть улик, которые мы потрудились собрать, включая свидетельства истории.

— История не заменяет закона.

— А вот это мы еще поглядим.

— Я должен настаивать на ответе Марфы Головой.

— А чего отвечать, я уж все сказала, — кинула Марфа надменно. — Бил он меня, я и защищалась. У меня все ноги и заднее место в синяках, он так меня колотил, а раз по глазу заехал — аж три недели гной тек.

— Правда ли, что он избивал и вашего сына и однажды столь сильно, что мальчик потерял сознание?

— Запрещаю вам отвечать! — рявкнул Грубешов.

— Полноте, зачем вам эти глупости? — сказал Бибикову полковник Бодянский.

— Этот еврей мальчика моего убил! — крикнула Марфа. — Глаза бы ему повыцарапала! — Она подбежала к окну и заголосила, обращаясь к могилам на кладбище: — Женичка, деточка ты моя ненаглядная, приходи домой! Приходи к своей маминьке!

И она горько зарыдала.

Сумасшедшая, думал Яков. И эти ее вишни на шляпке.

— Смотрите, как уставился на меня, точно волк голодный из лесу, — повернулась она к мастеру. — Да уймите же вы его!

Вокруг заволновались. Двое жандармов схватили Якова за плечи.

Марфа, не отрывая от него глаз, пыталась снять шляпу. Веки у нее задрожали, и со стоном она повалилась на пол. Шляпа свалилась, и перед тем, как потерять сознание, Марфа ее поискала отуманенным взглядом. Отец Анастасий и полковник Бодянский бросились к ней на помощь.

Когда она пришла в себя, только приставы и жандармы остались с нею и с арестованным. Бибиков ушел первым, к глубокой тоске Якова, и в окно было видно, как он брел по грязной дороге и одиноко садился в пролетку. Мать умершего мальчика попросила свою шляпу и, обдув с нее пыль, бережно положила в комод. И покрыла голову грубым черным платком.

Во дворе Грубешов в своем котелке и мокром капюшоне держал большой черный зонт над отцом Анастасием, который в нос, брызгаясь слюной, завывая, порой вне связи со смыслом слов, перечислял преступления еврейского народа.

Экипажи и автомобиль оставили в самом низу пологой мощеной улочки, по одну сторону которой выстроились потемнелые хибары, и люди глядели из окон, стояли в дверях, но выйти никто не решался. Вспорхнула стайка голубей, две белых собачонки, пронзительно тявкая, пустились наутек при приближении судейских и полиции. Пешком всей группой они поднялись на холм, откуда был виден вдали излучистый Днепр, потом спустились в грязную лощину и вдоль нее прошли к почти отвесной каменистой горе, изрытой пещерами, в одной из которых было найдено тело Жени Голова. Пещера эта, подробно описанная в газетах, читанных Яковом в день, когда обнаружили мертвого мальчика, одна из тех, что много лет назад вырубали в горе святые отшельники, была на высоте метров пятнадцати. Наверху горы редела березовая роща, и над хилыми белыми стволами щебетали ласточки, а сразу за горой начинался плоский пригород, разбросанные дома, пустыри, и тянулся он всего версты две до кирпичного завода Николая Максимовича.