Бернард Маламуд - Мастер

Следователь: А вы их у него спрашивали?

Н. Лебедев: Не то чтобы прямо спрашивал. Да, кажется, раз и спросил, но он пустил в ход свои еврейские штучки, а потом у меня пошли нелады со здоровьем и я забыл ему напомнить. Если бы я напомнил и он отказался предъявить документ, я бы сразу ему отказал от места. Я человек великодушный, терпимый, ваше благородие, но никогда бы не потерпел у себя на работе еврея. Благоволите обратить внимание на этот знак на моем лацкане. Я считаю проявлением наглости со стороны арестованного, что его нимало не смутил этот знак. К вашему сведению, я бывший ответственный секретарь Общества двуглавого орла».

Следователь положил бумагу на стол, снял очки, потер глаза.

— Вы выслушали эти показания, — сказал он Якову, — Я читал и ваш вопросный лист, знаком с ответами. Но теперь попрошу вас высказаться по поводу показаний свидетеля Лебедева. Верны ли они по своей сути? Это не допрос, а полицейское дознание с целью установить правомочность обвинения.

Яков, волнуясь, поднялся.

— Пожалуйста, ваше благородие, я законов не знаю, и бывает, трудно там, где нужно, отвечать «да» и «нет». Может быть, вы мне позволите спросить совета у адвоката? Я бы и рублей наскреб, если бы полиция мне вернула мои деньги.

— «Да» и «нет» сами становятся на свои места, когда человек говорит правду. Что же до советов адвоката, то на данной стадии это представляется невозможным. По нашему закону сначала устанавливается обвинение. После предварительного дознания судебный следователь и прокурор консультируются, и если оба сходятся на том, что подозреваемый виновен, обвинение считается действительным и далее передается в окружной суд, где судьи либо подтверждают, либо опровергают его. Защита может начаться лишь после того, как составлен обвинительный акт и копия его вручена обвиняемому. После чего в течение недели с небольшим обвиняемый может найти себе защитника и поставить об этом в известность суд.

— Ваше благородие, — забеспокоился Яков, — а если человек не виновен в том, в чем его обвиняют? Что-то у меня голова идет кругом. То я думаю, что все ясно как день и преступление, о котором мы говорим, яйца выеденного не стоит, просто ошибка, можно сказать, а потом вы говорите такое, что меня в дрожь кидает. За мой малый грех — почему же надо обвинять меня в грехе страшном? Я назвался не своим именем, да, во почему из этого следует обвинительный акт?

— Мы установим в должном порядке, что из этого следует

Мастер тяжко вздохнул, сел, и скованные руки дрожали у него на коленях.

— Я просил вac ответить на показания свидетеля Лебедева.

— Уверяю вас, ваше благородие, у меня ничего плохого не было на уме. Что я сделал неправильного — Николай Максимович и сам признает, — я сделал нехотя, против моей воли. Дело было так, что я нашел его пьяного в снегу. Как вознаграждение он мне предложил работу, но я же его не просил. Мне бы отказаться, я и пробовал отказаться, но деньги уходят, мне за жилье платить надо и прочее. Работа мне была позарез нужна — у меня руки плачут, когда у них нет работы, — ну и принял я под конец это его предложение. Краской, обклейкой при первой моей работе он остался доволен, и еще он мне говорил, что я хорошо блюду его интересы на кирпичном заводе. Я вставал в половине четвертого каждое утро — присматривать, как грузят кирпичом телеги. И если бы он один раз мне это сказал — так ведь несколько раз говорил. Вы сами можете его спросить, ваше благородие.

— Хорошо, но вы назвались чужим именем? Русским именем? Это не был несчастный случай, как я понимаю? Это было намеренно?

Следователь решительно тряхнул головой. И это тот самый человек, который говорил, что любит Спинозу?

— Да, это была моя ошибка, я признаю, — сказал Яков. — Я сказал ему первое имя, какое пришло на язык. Не подумав, ваше благородие, вот так человек и попадает в беду. Один неверный шаг всего — и запутываешься. Дологушев — это такой кривой мужик недалеко от нашего местечка, он забивает свиней. Но ведь я не хотел жить в заводе, и как не хотел! До того дошло, что сна лишился от беспокойства. Николай Максимович сам упоминает, что я испугался, когда он предложил мне жить над конюшней. Я спросил, можно я лучше буду жить на Подоле и ходить на работу, а он сказал — нет, пусть я прямо в заводе живу. И он ошибается, не спрашивал он у меня бумаг. Может, ему так кажется, но он не спрашивал. На него нападает тоска, иногда мысли путаются. Клянусь, он ни разу не спрашивал. Спросил бы, так сразу все бы и кончилось. Я понял бы, что дело не выгорело, и ушел бы. И избавился бы от всего этого несчастья.