Константин Федин - Костер

— Правильно! — внезапно воскликнул Павел. Пастухов покосился на него.

— Оружейнику приятно слышать?

— Тем держимся, — с удовольствием сказал Павел, — тем и ученых держим.

— Спасибо за… поддержку. Я, Никанор, не отрицаю того, что ты говоришь. Да, голубой тон. Все собою обнимающий тон портрета. И этот тон насквозь пронизан светом, господствующим на полотне. И не портрет это вовсе. Больше! И даже больше, чем картина. Это концепция, вот это что. Она-то и разит светом. Там, за колоссальным окном, — целый мир, голубой мир. Очень реальный к тому же: там только что достроенные домики виднеются — это ведь Колтуши, городок ученых физиологов. Будущее в настоящем. Голубое, конечно, будущее, как всякая мечта. Но… кулаки! Голубая, незабудковая мечта, кусочек мечты, уже отвоеванный у тьмы в яростной драке. Павлов-то драчун был! — вдруг хмыкнул Пастухов и всею своей изящно облаченной фигурой и со своей плавностью повернулся к Рагозину: — А вы? На чьей вы стороне?

— На своей, — спокойно ответил Иван.

— Честь и слава! Но в чем она, сторона ваша?

— Самое главное — связать, — сказал и замолкнул Иван, словно решив, что спор исчерпан.

На него смотрели, как раньше на Пастухова, молчаливо ждали, подталкивали молчанием. Тогда он, перемогая неохоту говорить, начал на свой лад осекать слово за словом:

— Вы только про одну какую часть. Если больше одну или другую видно — чепуха! Надо, чтобы целое. Это есть труд. А то колорит хорош — композиция ни к черту. Либо мрак вокруг, а предмет, словно ножницами вырезан. Пишут маслом, но чтобы мазок — мазком не пахнет. Тушуют, а не пишут.

— Насчет кулаков-то не забудь, — подсказал Павел.

— Не знаешь меня? Я за свое боюсь. (Он показал на стену.) Никанор Никанорыч почему спросил, в котором часу писал я тот вон этюдишко? Я на этюды хожу как на рыбалку — с ночевкой. Забрезжит — не зевай. Свет — хозяин не только краскам. Он и в композиции хозяин. Выберешь другой раз хорошую точку. А тени сместились — и все рухнуло. Наблюдаешь в шесть утра — чудо! Четверть седьмого — куда ни шло. А в семь уже скука. Время построило, время и поломало. А живопись… Ну, живопись… — повторил Иван, задумываясь.

— Синтез, — сказал Пастухов.

— Рыбалка, — сказал Павел.

Гривнин сделал два стремительных шага (он и в тесноте двигался так, что казалось — бежит), схватил Ивана за руку, стал жать, дергать. Все заулыбались этому порыву, и с улыбкой поощренья Пастухов, опять усаживаясь, обратился к Наде:

— У нас есть молчальники. Вот вы.

Все посмотрели на нее. Она сидела на самом краю узенькой кушетки и следила за тем, чтобы как-нибудь не коснуться свободно восседавшего посередине Пастухова. Едва он повернул к ней голову, как она отодвинулась еще больше, чуть не забившись в угол.

— Почему… Почему я? — спрашивала она неслышно.

— Да, да, вы! — сказал Иван.

— Я не разбираюсь так… чтобы…

Пастухов вдруг перешел на ласковый язык детского сада:

— Нравятся вам эти картинки? Надя помолчала.

— Я думаю — да.

Опять все улыбнулись. Тогда она выдвинулась вперед. Осмелевшим голосом, глядя прямо в глаза Ивана, спросила:

— А у вас есть что-нибудь совсем законченное?

— Совсем? Нет, — ответил он и нахмурился.

— А такое начатое, которое вы хотите непременно закончить? Вопрос был не столько лукав, как суров. Никто не двигался.

Набух и замер под пиджаком торс Гривнина. Ждали ответа.

— Если начну, про что с вами говорил, то закончу, — медленно сказал Иван.

— О чем говорил? О чем, Ваня? Мне не говорил, нет? — взволновался Гривнин.

— У них секретное соглашение! — посмеиваясь, сказал Павел.

— Никакого соглашения нет, — отозвалась Надя.

— И не будет? — спросил Иван.

— Нет.

— Может, подумаете?

— Мне думается о другом.

Надин голос был неуступчив. Наблюдавшему за нею Пастухову не верилось, что перед ним — девушка, которая смущенно поднялась, когда он здоровался. Надо же было заговорить с нею, как с ребенком! Не раскрывалась ли теперь загадка, заданная ему при первой встрече? И он спросил со всею полнотой уважительности:

— Не скажете, о чем таком другом вам думается?

— О чем, наверно, думают все.

Так вот он, ее сосредоточенный взор. Где же ее тогдашняя, при встрече, безмолвность? Девушка в светлом платье, с железной лопатой в руке — она и не она. Разгадать ли ее Пастухову — неизвестно. Но она его разгадала: он думает, о чем все, это так.

— По-вашему, канавы, которые вы ходите рыть, понадобятся? — спросил он.