Константин Федин - Костер

— А вы, девочка, зачем?

— У меня к вам письмо, — сказала она, не решаясь сделать шага.

— А! Ну, погодите, милая.

Минуту спустя собеседники кончили разговор, вышли, и Скудин поманил ее согнутым указательным пальцем к столу, как манят детей. Он, не присев, разорвал конверт письма воткнутым под язычок толстым красным карандашом, насадил роговые очки. Окончив чтение, ниже нагнул голову, точно собираясь боднуть Анну Тихоновну, пристально рассмотрел ее поверх очков.

— Ну, хорошо. А где же эта самая дама Улина?

— Это я.

Он встряхнул голову кверху, разглядывая Улину уже через очки, вдруг скинул их, бросил на стол.

— Деточка моя! Да что же вы сразу-то… Чего же вы там забились в угол, а?

Он тихо шагнул к ней, с благоговением взял ее голову в ладони и, давя на щеки так, что у нее губы выпятились дудочкой, притянул к себе, чуть наклонил и поцеловал в темечко. Глаза его быстро заволоклись слюдяной пленочкой влаги.

— Как же, как же, родная, — говорил он проникающим в душу мягким голосом, — счастлив, счастлив! Довелось, увидал… Ах, что же это, а? Ну, совсем ведь девочка! А сколько уж лет о вас слышим, как же, как же… То-то вас за глаза зовут все Аночкой!

Вон ведь и тетя Лика пишет… Вон как, вон…

Он повел Анну Тихоновну к дивану и, хоть не очень долго, но и не торопясь, посидел с ней, продолжая растоплять се сердце своим воркованием, изредка оглаживая то одну, то другую ее руку.

Оказалось, в пьесе, которую он собирался ставить, не совсем удачно «расходились» роли, как раз такая актриса, как Улина, могла бы подойти вместо намеченной неподходящей исполнительницы. Скудин поэтому, как подарком судьбы, был порадован приходом Анны Тихоновны и обещал всенепременно и наискорейше ее посмотреть, чтобы потом уже и пригласить на постоянную работу в Москву, что ему в письме советовала сделать почитаемая Гликерия Федоровна.

— Слово ее священно, — говорил на расставание Прохор Гурьевич, — тетя Лика для меня — закон. А в столицу, милая, вам давно пора.

Что-то, впрочем, помешало ему посмотреть Улину, пока она была в Москве, — из радужного плана ничего не получилось. Но знакомством с ним Анна Тихоновна была до глубины тронута и эту первую встречу с Прохором Гурьевичем называла незабвенной.

Немного позже ей довелось быть на юбилее Скудина (чествовали его нередко, но и не настолько часто, чтобы лаврам примелькаться, а красноречию хвалителей поблекнуть). Он был радушен с Анной Тихоновной, спросил, не сетует ли она на него, и — услыхав восторженное «ни капельки!» — сказал, что ведь и нельзя сетовать: на режиссерском поприще ему не повезло, и залучи он Улину в московский театр — прибавить ей успеха он не сумел бы. Слава, мол, у нее и без Москвы на всю Россию. Пусть любезность прозвучала благожелательно-шутливо — Анне Тихоновне услышать такое было лестно. Но еще больше взволновало совсем уже неожиданное признание Скудина, когда она на банкете подошла к нему с бокалом вина и он, чокнувшись, тихо взял ее за локоток.

— Единственно, чего я хочу вам, это счастья, — сказал он так, что слышно было ей одной. — А свались на вас какая беда, осчастливьте и меня — сообщите, дайте случай доказать, как вы мне дороги.

Анна Тихоновна пошла к своему месту, едва не шатаясь. Тетя Лика, которая сиживала званой гостьей на всех больших актерских юбилеях, тотчас привалилась к ее ушку.

— Чего он тебе, этаким бесом, нашептал? Присватывался, что ль?

— Ах, он такой чудесный! — воскликнула Аночка, сама, как юбиляр, сияя.

Она радовалась, что чудодей заставил ее гордыню трепетать от похвалы. Радовалась, что — ни звуком не намекнув Скудину о невыполненном обещании — убедилась, как крепко он о нем помнит (хотел ведь выполнить, но что поделаешь — не мог! Совестлив, значит, и добр)…

Теперь, в пинской гостинице, опять лицом к лицу с Прохором Гурьевичем, она покорялась доверию к нему, которое не переставало теплиться в ее памяти, а тут начало быстро согревать сердце.

— Сбегай, Миша, насчет чайку, — сказал он. — Звонками-то буфетчика не дозовешься.

— Один минут, Прохор Гурьич! — имитируя полового, выкликнул оживший администратор и даже кинул себе через руку, для пущего сходства, какую-то тряпчонку и лакейски засеменил к выходу.

Сценка была словно выхвачена из старомосковской чайной. Да ведь и само имя Прохора Гурьевича купеческим созвучием своим настраивало на былую московскую гамму, и этой нечаянной актерской импровизации Анна Тихоновна улыбнулась.