Константин Федин - Костер

— Я возьму тебя к себе домой.

Медленная улыбка появилась на его губах, он опустил веки.

Она отняла руки и увидала на его измазанных чесучовых брюках темно-красный след своих, пальцев. Мгновенно уткнув их в землю, она принялась настойчиво, долго оттирать кровь о траву.

— Вот я и услышал от тебя — «ты», — все еще странно улыбаясь, сказал Егор Павлович.

Она помолчала, разглядывая зеленые от травы пальцы.

— Можете вы идти? — спросила она опять строго. — Надо скорее перевязать рану.

— У меня крылья за спиной, — усмехнулся он через силу. И она горько отозвалась ему:

— Тогда летим.

Она помогла Егору Павловичу встать и пошла по левую руку от него, стараясь быть ему опорой, когда шаги слабели и он пошатывался. Она пробовала окликать людей, которые их обгоняли — спрашивала — нет ли бинта или тряпки, не выручат ли раненого. Иной отвечал, что сам гол как сокол. Иной проходил глух и нем. Она изредка махала рукой какому-нибудь автомобилю. Но это делали все, кто шел по сторонам дороги, и автомобилям было не до пеших попутчиков.

Кладбище осталось позади. Потянулось поле с редкими деревцами и домиками кое-где. Жара переходила в зной.

Егор Павлович еле брел и жаловался на головную боль. Вести его дальше Анне Тихоновне стало не под силу. Она уложила его под каким-то деревом, села рядом, взяла его голову себе на грудь, несколько раз погладила по волосам, отлепляя со лба прилипшие прядки и почему-то вспомнив, как ярко лоснилась когда-то его молодая черная грива. Потом решила, что он заснул, что это очень хорошо. Ее тоже клонило в дремоту, и она невольно поддалась ей.

Очнулась она от шума. Что-то хлопало, завывало, и она сперва подумала в испуге — не начался ли вновь обстрел. Но неподалеку дымилось рыжее облако, в нем шарами появлялись непроницаемые клубы сажи, и слышался грохот, похожий на тарахтенье по мостовой таратайки, и обрывистые стуки, и одновременно женские голоса. Из облака вырвались двое юношей, один в апельсинной рубахе, другой в небесно-лазурной, и было удивительно, как эти маркие цвета не померкли в дыму и саже. Анна Тихоновна стала следить, как юноши помчались мимо нее, будто играючи в веселые перегонки; как, подбежав к одинокой избенке, они взялись набирать охапки дровишек из поленницы, выложенной по ее завалине; как выскочила на двор женщина и, размахивай хворостиной, пошла на похитителей, а они обратились в бегство со своей добычей.

Облако дыма тем временем разрядилось; из него проступил грузовик с газогенератором, слегка умерившим свои грозные изверженья. Вся машина была забита женщинами в цветистых платочках или модных, шляпках. Они стояли в кузове, сидели на его бортах. Две-три худенькие девушки, спрыгнув на землю, по-птичьи одергивали и отряхивали светлые свои платья. Шофер и в паре с ним еще паренек пробовали завести мотор с ручки, а он, взрычав, смолкал, как пес, которому лень огрызаться. Перед открытой дверцей кабины толстяк в клетчатых штанах на подтяжках с ожесточением колол чурочки легким топориком.

Анна Тихоновна спустила голову Егора Павловича на землю, сказала — «я сейчас» — и пошла к машине.

Все сразу затихло, приостановилось вокруг грузовика, и ей показалось — ее встретили злые лица. Она не знала, с чего лучше начать, оглядывала всех молча, и так же молча смотрели на нее эти чуждые, неприязненные люди.

— У меня раненый, и нечем перевязать, — сказала она виновато. — Помогите. Пожалуйста.

Она чувствовала, что если скажет еще слово; то заплачет. Но ей непременно хотелось сказать — она была убеждена, что недостает главного слова. И она с такой мукой искала его, что, когда услышала, как вопросительно кто-то назвал ее фамилию, не поверила ушам.

— Хоть носовой платок! — вырвалось у нее неожиданно, и она зажала руками лицо.

Тогда сильный женский голос прозвенел над ней из кузова:

— Анна Тихоновна! Да вы ли это?

Ее кто-то обнял, и тотчас вперебивку заговорил, завосклицал обок с нею изумленный, обрадованный хор:

— Мы ведь заезжали за вами. Комната ваша вся как есть разбита!

— Товарищи! Это же — Улина!

— А мы думали — вас убилй!..

— А кто это ранен?

— Администратор-то поехал за вами! Сказал — привезет вас в театр. Мы и ждали.

— Товарищи! «Не будь я Миша» ранен!

— Черта в ступе, ранишь такого!

— Где, где он, — рычал толстяк, тряся топориком над своей головой. — Дайте мне этого презренного, я его добью!

— Мы и так как сельди в бочке, — сказал кто-то недовольно.