Константин Федин - Костер

Вопли и плач поднялись с разных концов к небу, и где-то позади Анны Тихоновны, совсем близко, взвизгнула, занялась лающими рыданиями женщина. Толпа вдруг валом повлеклась на середину моста, быстро остановилась и даже как будто разжижилась. Но внутри нее одновременно заработали вращательные движения словно спаянных в отдельные круги людей. Один такой круг был повернут, как колесо, и — захваченные его ободом — повернулись Цветухин с Анной Тихоновной. Теперь уже не он, но она оборотилась спиной туда, куда должна была двигаться.

Они оба были прижаты к перилам. У него правое плечо, у нее — левое высвободились из-под напора толпы, но тела их были втиснуты в решетку перил. От боли они, наконец, выдернули руки и уперлись ладонями в железный переплет решетки. Непомерная их сопротивлению людская масса давила на них. Они ждали, что вот-вот будут сплющены. Они видели ужас друг у друга в глазах и продолжали смотреть друг на друга, ощущая себя настолько одинаковыми, будто они были одним целым, и это целое только двоилось. Они оба совершенно одинаково знали, что будут раздавлены, если руки их обессилеют. Оба одинаково понимали, что если рухнут перила, то они полетят на полотно дороги и размозжат головы о рельсы, блестевшие глубоко под мостом. И, как один человек, они оба страшились вновь услышать над собой шум самолетов.

Лицо Цветухина пожелтело, по щекам сползал пот. Кроме страху гибели, в глазах его Анна Тихоновна поймала изливаемую к ней стариковскую, беспомощную жалость. Боль несчастья, которую она слышала не сердцем даже, а где-то под ложечкой, резнула ее жестоко. Она оторвала взгляд от Цветухина.

Внизу, откуда они поднялись на мост, по-прежнему виднелось роение людей вокруг раненых, и лента беженцев, обходивших вырытую взрывом воронку, и недвижимая поваленная на землю липа. Солнце стояло уже высоко и ярче пробивало пелену дымов.

Вдруг несколько отчаянных криков раздалось на мосту. Из грузовика, зажатого толпой, через борты кузова перебирались, вываливались женщины на головы и плечи людей. Падая, они не выпускали из рук детей, тянули их за собой из кузова в людскую кучу, набухшую около машины.

В ту секунду, когда Анна Тихоновна увидала это, взгляд ее успел схватить множество обступавших ее лиц, которые неподвижно смотрели не на давку вокруг грузовика, но в обратную сторону, и она сразу оглянулась туда.

Очень низко над полотном дороги близился издалека ширококрылый самолет. Он шел ровный, прямой над стрелами рельсов, будто не спеша и не собираясь менять ни курса, ни высоты. Но он мерно увеличивался, крупнел.

На мосту все притихло. Анне Тихоновне почудилось, что никто больше не шевелился и стало свободнее. Она отняла от решетки руку, чтобы обнять Цветухина, но рука затекла и не поднималась. Точно в ответ на ее усилие Егор Павлович пробормотал, мигая и торопясь:

— Ну, все. Сейчас…

Он бессильно уткнулся ей лицом в грудь.

Самолет все больше вырастал и, задирая нос, начал быстро заглатывать высоту. Скорость его уже казалась стремительной. Вой моторов надвигался. Внезапно одно его крыло стало подниматься. Он сошел с прямой, уходя кверху в разворот. Будто прощально, он качнулся с крыла на крыло, весело сверкнув, едва ли не подмигнув на солнце, а потом крупно показал под крыльями два угрожающих черных креста по обе стороны от своего серебряного брюха.

С присвистом он пронесся невдалеке от моста. Но вираж его делался круче. Крылья наклонились чуть ли не до вертикали к земле. Он возвращался, описав полкруга. Его цель была — мост. Анна Тихоновна еще видела, как люди скатывались по откосам земляной выемки к полотну дороги; как мчались, ища укрытия, одни прочь от моста, другие — под мост. Вой самолета в этот момент уже был вспорот пронзительно-острым свистом, который она узнала или поняла. Она не могла спрятать своего лица — подбородок ее был вздернут вверх плечом Цветухина, крепко прижавшегося к ней.

Она только зажмурилась, бровями притиснув сцепленные из всей силы веки. Но хотя она ничего больше не хотела видеть, в сознании расставаясь с собой, белая вспышка света проколола ее веки, и глаза сами по себе открылись на ничтожное мгновенье, чтобы тотчас опять туго закрыться. Это было уже другое мгновенье — мгновенье взрыва, всю ее содрогнувшего.

Качнулся от удара по устоям мост. Воздушный пласт, отодранный от земли взрывом, понесся сам сдирать с нее все, что ему было посильно. Следом за ним раскатывался грохот.