Энтони О'Нил - Шехерезада

— Спаси Аллах детей от подобного зрелища, — усмехнулся Юсуф.

— У меня один глаз хороший, — заявил необычно разговорчивый Маруф. Он всегда зарабатывал себе на жизнь, высматривая берега и приближавшуюся непогоду.

— И мы говорим то же самое.

— Видел серебро на женщине.

Типичное загадочное замечание.

— Это он ножной браслет имеет в виду, — пояснил Даниил. — И я тоже видел. На той самой, на голой.

— Да больше ничего не увидел, — добавил Таук.

Копт смущенно посмеялся. Таук знал, что щиколотки для него — фетиш. Самое первое эротическое воспоминание Даниила связано с христианской свадебной процессией в Александрии, с обнаженными лодыжками невесты, мелькавшими под шлейфом из золоченого шелка.

— Не догадываетесь, кто она такая? — спросил он, сменив тему. — Одна из жен халифа?

— Шехерезада, — сообщил Юсуф.

— Сказочница? — прищурился Даниил.

— Она самая.

— Откуда ты знаешь?

— На кожу не обратил внимания? Индийская кожа. Мускус, вымоченный в камфарной смоле.

— На улице темно было.

— Браслет ты, однако, заметил.

Послышался треснувший раскат грома.

— Эх, был бы с нами мальчишка-раб! — рассмеялся Даниил. — Здорово сдрейфил бы.

— Наверняка побежал бы в укрытие, — добавил Таук, отбросив в сторону ивовый прут. — Слабак.

— Я бы с такой уверенностью не говорил, — возразил Юсуф, склонный, как ни странно, к спорам. — У него благородные мысли.

— Что значат благородные мысли? — рассмеялся Таук.

— Он молод. Идеалист.

— Значит, долго не проживет.

— Так и дядя его говорит.

— Дядя его испражняется лучше, чем мы едим.

— Его дяде везло, — заметил Юсуф. — Сваливался в воду, вылезал с рыбой во рту. А сейчас что собой представляет? Похваляется важными знакомствами да трясет яйцами.

— Ты деньги от него получаешь.

— Я от него обещания получаю, что не одно и то же.

— Ничего получать не обязан, если не хочешь.

— Правда, — согласился Юсуф.

— Зачем тогда это делаешь? — спросил Таук, подумав. — Другого выбора нет?

— Я от всего отказался.

— Так зачем остаешься? Почему сам по себе не гуляешь?

— Почему?..

Юсуф знал, Таук спрашивает не из злорадства, а из чистого любопытства, но вопрос больно ранил душу, попав прямо в цель. Некогда он был близок к великолепной карьере, богатству, почету и всем этим пожертвовал ради непосредственности — формализованной анархии — бану [39] Бану — клан, племя. Сасана: преступного подпольного мира. Там он блистательно проявил себя с абордажными крюками, лазанием по стенам, подкопами, клещами и за свои грехи понес подобающее каноническое наказание [40] По закону шариата вору отрубают кисть правой руки. . Подобно Исхаку, ушел в море, и провел на соленой воде много лет. А теперь сидит у багдадской таверны под надвигающейся бурей с великаном-людоедом, суетливым христианином и простаком средних лет.

— Чтобы тосковать потом по всему этому? — пробормотал он, даже сам не зная, серьезно ли говорит.

— Гром, — объявил Маруф, когда по всей улице прокатился особенно громкий рокот. — Будто судно на риф напоролось.

— У нас есть уши. — Юсуф начинал нервничать. Сильный дождь, заваривавшийся в тучах, уже падал на улицу винными каплями. Воздух вовсе не освежался, наполняясь густой пылью. А Касыма по-прежнему нет, как не бывало. И еврея, если на то пошло. И никого другого. Дверь оставалась плотно закрытой.

— Думаешь, нас продали? — спросил Таук.

— Почему ты спрашиваешь?

— Нутром чую.

— Для тебя это подвиг, — усмехнулся Юсуф. — Нет, по-моему. Никто нас не продал.

— Доверяешь Касыму?

— Я себе даже не доверяю.

— В чем тогда дело?

— Не знаю, — вздохнул Юсуф. — Просто в чем-то другом.

Может быть, гадал он, никакого еврея вовсе не существует? Может быть, аль-Аттар окончательно с ума сошел? Может быть, дело в целом так плохо пошло, что еврей попросту отказался от встречи с ними? А может быть, произошло нечто совсем непредвиденное. Что-то ужасное.

Надо узнать.

Он импульсивно — даже сам удивившись — отшвырнул арбузную корку, с юношеским проворством вскочил на ноги, взглянул на дверь таверны, пытаясь представить врага, преграждающего дорогу, посмеивающегося над ним. И снова его одолели сомнения, нерешительность. Он не мог понять, правильное ли принимает решение. Десять лет назад такого бы никогда не случилось.

Юсуф с усилием осторожно протянул руку.

И… прежде чем пальцы прикоснулись к дереву, створка, как бы в ответ на попытку, сильным рывком распахнулась внутрь.