Энтони О'Нил - Шехерезада

— Все будет кончено, не успеет ягненок проблеять, — заявил Саир.

— Он точно заблеет, почуяв на горле лезвие моего ножа, — добавил Фалам, не желая уступать первенства.

— Не успеет заблеять, почувствовав мой, — Саир по-прежнему испытывал жажду крови, завидуя Фаламу, убившему Абдура.

— Когда момент наступит, ты лучше в сторонке держись, — приказал он Фаламу. — Больше ошибок нельзя допускать.

— Ни от кого не собираюсь в сторонке держаться, — уперся Фалам, — и ты меня не остановишь.

— Я обоих зарежу. Свинью и поросенка, — изрек Саир.

— Я их обоих съем, — твердил обезумевший Фалам, — а тебе остатки достанутся.

Кровь бросилась Саиру в голову, он зашипел, как кобра, схватился за рукоятку кинжала, облизнулся, с нетерпением дожидаясь восхода и облегчения.

И вдруг увидел маленького горбуна, бодро прыгавшего по разбитым плитам. Он шел к реке, ничего вокруг не замечая, — еще один будущий труп.

Подлетая к Багдаду, Халис почуял, как сума его зашевелилась. Окаменевшие змеи начали оживать, что могло затруднить их использование вместо стрел. Он приказал ковру-самолету быстрее двигаться вперед, не заметив, что направлялся к огромной туче прожорливой саранчи, затмившей город. Халис попытался спустить ковер, сменить курс, уклониться от кипящей бури, но туча саранчи оказалась густой, как похлебка. Птицы-хранители разлетелись, саранча беспрепятственно накинулась на ковер, впилась в кожу, в волосы Халиса, и когда он, в конце концов, вырвался из проклятой тучи, то оказался лысым и голым, стоявшим на ковре размерами с молитвенный коврик.

— Чему ты смеешься, Хамид?

— Твоя сказка меня забавляет.

— По-прежнему считаешь историю сказкой? Когда Халис так близко?

Он решил сделать ей приятное.

— А ты шрам его видела? Когда он голый стоял?

— Это было прекрасно, Хамид.

Он погладил ее руку.

— Значит, он красивый, тот самый Халис?

— Необыкновенно.

— И он уже близко?

— Ближе, чем ты когда-нибудь думал.

— И ты все сделаешь, чтобы он тебя спас?

— Делать мне ничего не придется.

— Даже просить не придется?

— Он читает мои мысли.

На долю секунды она почему-то представилась ему лисой, заманивающей добычу, но его сопротивление давно полностью испарилось, подобные мысленные картины почти исчезли. Она просто ведет историю к завершению, вот и все, доводя до той точки, где уже не понадобится никаких отклонений и недомолвок, когда все станет ясно и реальность превзойдет фантазию.

Даже не глядя, Хамид знал, что рассвет близок. Близость восхода солнца и конца истории несказанно его волновала. Покинув Каср вместе с Шехерезадой, он превзойдет величием любого царя.

Снизу донесся адский вой, и он подумал, что Саир метнул нож в шакала, как часто и с удовольствием делал это.

Фалам — находясь ближе к смерти, чем думал, — с осуждением признал конец мужчины трусливым. Вид у жертвы был странный: горб, кожа старая, сожженная солнцем, одежда не солдатская, не бедуинская, Фалам такой никогда не видел — для чего ему жить? Нет на то никакого реального основания. И все-таки он умер постыдно, такого Фалам тоже никогда не видел: визжал, как девчонка, плевался кровью, вырывался даже с ножевыми ранами, и Саиру пришлось почти голову ему отрезать, чтобы замолчал. Несмотря на тот факт, что он был простым наблюдателем, а убийство взял на себя Саир, Фалам захохотал от возбуждения. Теперь обезображенное тело неподвижно лежало у них под ногами, но неприятное ощущение от отчаянной борьбы, недостойного сопротивления не исчезало. Забрызганный кровью Саир с волосами, стоявшими дыбом, яростно пинал труп, и Фалам тоже не устоял, поддержал его, похохатывая, когда вокруг таяли последние остатки ночи.

Опьяненный собственным зверством, Саир задрал сирвал мертвеца и отсек гениталии; Фалам попятился, испуганно наблюдая. Краем глаза он смутно заметил две фигуры, со всех ног бежавшие к ним по пустой земле, потом, снова подняв глаза, осознал, что они были настоящие — хотя двигались небывало быстро, как ангелы, — разглядел выражение лиц — напряженное, решительное, праведное, как у воинов джихада, — но было уже слишком поздно, по крайней мере для Саира.

Однорукий высоко занес меч, до предела вытянув руку, чуть не пронзив облака лезвием, которое потом пало вниз с такой силой, что раскроило череп Саира, как дыню; тот не успел даже подняться.

Фалам не мог решить, бежать или драться. Захваченный врасплох, столкнувшись с самыми страшными противниками, с какими ему доводилось встречаться, он выбрал первое и почти сразу пожалел об этом.