Энтони О'Нил - Шехерезада

— Вавилонская башня, — выдохнул Исхак. Все трое прятались за каменной насыпью.

— Если верить тебе, — прошептал Юсуф, — то здесь прячут Шехерезаду.

— Логичное заключение.

А Касыму, старавшемуся преодолеть жгучий страх, развалины казались храмом смерти; он сразу убедился и ясно увидел, что погибнет, оставшись здесь.

— Пока темно, подберемся поближе, — решил Юсуф, но Касым его почти не слышал. — Поодиночке перебегаем от насыпи к насыпи. Пригнитесь пониже, хотя по крайней мере луна ушла за тучи. В дозоре наверняка стоит страж или два, только где, невозможно сказать. Придется соображать на ходу. — Он не сумел сдержать тяжкий вздох. — Никто ничего не хочет сказать, пока мы не тронулись в путь? — Он взял себя в руки. — Хорошо. Тогда…

— У меня семья, — хрипло каркнул Касым, и Юсуф обернулся. — Две жены и ребенок.

Юсуф вытаращил глаза.

Взгляд Касыма остекленел, губы дрожали.

— У меня семья, — повторил он и почти бессознательно пояснил: — Я не пойду. Не пойду.

— Да ты что? — нахмурившись, шепнул Юсуф. — Мы ведь уже пришли. Что ты говоришь?

— Это не мое дело, — твердил Касым, не сводя взгляда с башни. — Я в нем не участвую.

— Когда принял такое решение? Только что?

Касым понял, что загнан в угол.

— Можешь забрать награду себе, — бросил он, брызнув слюной. — Не стану умирать ради сказочницы.

— Кто сказал, что ты умрешь?

— Пророчество говорит — лишь один выживет.

— Наплевать на пророчество.

— Наплевать на сказочницу. У меня семья.

— Слушай меня, — быстро, настойчиво прошептал Юсуф, низко пригнувшись за насыпью и пристально глядя на отводившего глаза Касыма. — Если веришь в пророчество, то там ясно сказано, что Шехерезада вернется живой.

— И с ней только один из семи.

— Это вовсе не значит, будто остальные погибнут.

— Если мы втроем спасем ее, кто уцелеет?

У Юсуфа не нашлось прямого ответа.

— Если ты в самом деле считаешь, будто шестерым из семи суждено умереть, — сказал он вместо того, — то должен идти с нами, поскольку в живых останется лишь последний спасатель.

Касым по-настоящему растерялся. Посмотрел на страшную башню, на равнодушную луну, оглянулся на Юсуфа.

— Ты сумасшедший, — заключил он. — Вы оба. Собираетесь атаковать этот храм?

— Придется.

— Это самоубийство.

— Если верить пророчеству, то самоубийство — отказ от атаки.

В воображении Касыма мелькал лед, речные суда, Басра. В сущности, довольно скромные картины внезапно представились самым ценным сокровищем, о каком только может мечтать благоразумный мужчина.

— Я воспользуюсь выпавшим шансом, — объявил он, полностью отказавшись от воинской славы, вдохновенно отстаивая свою собственную эгоистическую идеологию. Воинственно посмотрел на Юсуфа и высокомерно сказал: — У меня есть сын. Семья.

— Ты не можешь уйти, — возразил Юсуф, озабоченный практическими соображениями — армия лишится третьего бойца, причем самого близкого лично ему. Он уже двадцать лет неразлучен с Касымом и, несмотря на события последних дней, до сих пор его считает своим вожаком, капитаном, без которого не представляет будущего. Лишиться его — все равно что потерять оставшуюся руку.

— Я ничьих приказаний не исполняю, — категорически заявил Касым, пустив в вора прощальный выстрел, продиктованный вновь обретенным чувством свободы, хотя тут же сообразил, что если Юсуф уцелеет, получит награду, то, может быть, станет очень богатым — настолько, что не стоит с ним ссориться. Поэтому прокашлялся.

— Ты… береги себя, — тихо добавил он, многозначительно косясь на Исхака. — Сам знаешь, что надо делать. Может быть, мы с тобой еще встретимся. На реке. Но у меня семья.

Вот и все. Он медленно набрал в грудь воздуху и, пока никто больше не успел возразить, направился в сторону Басры, растаяв во тьме.

ежду тем Шехерезада продолжала свою сказку:

— Он совсем близко, Хамид. Я его видела.

Из дворца Хранителя ковров Халис вылетел на ковре-самолете, повиновавшемся его командам, как хорошо обученный и послушный конь. Он поднялся над облаками и с огромной скоростью понесся к древнему городу Вавилону, и птицы небесные образовали навес над его головой, укрывая от палящего солнца. Халис улыбнулся и вновь воздал честь и хвалу старику заклинателю, который, видно, отдал своим питомцам указание за ним присматривать, и восхитился щедростью праведника.