Энтони О'Нил - Шехерезада

Касым впервые засомневался в себе. И эти сомнения, абсолютно до сих пор не знакомые ему, начинали притуплять инстинкты, порождали неуверенность. Он понимал, что надо стиснуть зубы, терпеть, ожидая непременного спасения, но в данный момент упорство ему представлялось на редкость неуместным: он был болен. По физическому состоянию Касым уступал лишь Маруфу — прожил две недели после кораблекрушения на одной крапиве и надеждах, — но сухой воздух, бесконечная плоскость равнины, отсутствие в рационе рыбы, грязная земля с ее обычаями наградили его судорогами, спазмами, лишили остроты ощущений. Хуже того, он чувствовал, как покидало его обычно бодрое настроение и, что самое страшное, рождалась зависть к тем, кто в неблагоприятных условиях сохранял присутствие духа. Ему казалось, что Зилл, Исхак и Юсуф черпали силы во взаимных спорах, прибегая к какому-то неизвестному шифру, как будто специально придуманному, чтобы Касым ничего не понял. Не будь он в таком смятении, вскрыл бы смысл с точностью и проницательностью брадобрея, не видел бы теперь в них предателей, не гадал бы, как доказать свое превосходство на деле и не пугался бы до потери сознания хищной пантеры. В какое-то лихорадочное мгновение, наполовину очнувшись, он услыхал непонятные звуки, демонический хохот и узнал смех Даниила. После гибели Таука копт как бы ушел в себя, погрузился в идиотизм или в другое опасное состояние, и Касым, желая приструнить Даниила, с помощью дисциплины прочистить ему мозги, обходился с бывшим ныряльщиком особенно круто, приказывая всю ночь стоять в дозоре, несмотря на его дурное душевное состояние. Сначала Даниил с маниакальной готовностью исполнял поручения. А сейчас в отрывистом лае бешеной собаки Касым впервые услышал настоящее сумасшествие.

Он с трудом опомнился, увидев две фигуры на равнине над руслом, но как только поднялся на ноги, земля под ним заколыхалась корабельной палубой, внутренности свернулись в плотный клубок, изо рта хлынула кислая рвота, и Касым сразу рухнул на четвереньки. Сделал несколько глубоких вдохов, набрав в грудь уже согревшийся воздух, проморгался, протер глаза от пыли, посмотрел на небо, где в зодиакальном свете ложной зари виднелись первые проблески дня. Встал, стараясь сохранить равновесие, нечаянно наступил в другую лужицу блевоты еще кого-то стошнило, — едва не угодил в дотлевавший костер, с трудом потащился к хохотавшему Даниилу и рядом с ним тупо стоявшему Маруфу, который ощупывал наглазную повязку.

— В чем дело? — сварливо спросил Касым, вынужденный повторить вопрос, в первый раз прозвучавший невразумительным хрипом.

— Ушли, — прохохотал Даниил.

— Кто? — Сначала капитан подумал, будто речь идет о Юсуфе, Исхаке и Зилле, но, бросив быстрый взгляд на дно русла, увидел их спящими.

— Две верблюдицы, — объяснил Даниил.

Касым поспешно оглядел животных, бродивших поблизости — Сафру, черную верблюдицу Таука, еще трех с ногами, забрызганными зелеными экскрементами, — и вновь обратился к копту: — Что ты мелешь? Какие верблюдицы?

— Две, — махнул вслед рукой Даниил. — Просто взяли и ушли.

Касым принялся пересчитывать. Действительно, вместо семи осталось лишь пять.

— Куда они ушли? — требовательно спросил он.

— Обратно в Багдад, — ответил Даниил, сдерживая ухмылку.

Касым сердито прищурился.

— С ума сошел? — рявкнул он, только сильнее рассмешив Даниила. — Почему ты их не удержал?

— Они привязаны не были.

— Почему не остановил? — громче переспросил Касым.

— Такова воля Аллаха, — заявил Даниил.

Касым чуть не ударил копта — за глупость: потеря двух верблюдиц большого значения не имеет, — и тут вдруг с содроганием вспомнил, что их вечером не разгрузили, значит, они исчезли вместе с провизией и частью выкупа.

— Будь ты проклят! — заорал он на рассмеявшегося Даниила и бросился к Сафре. — Куда они пошли? — крикнул Касым, оседлав верблюдицу. — Показывай, дурак! — И, даже не дождавшись, когда копт махнет на восток, развернул животное, ринувшись безнадежную в погоню. Он несся как сумасшедший, будто безумная скачка могла избавить его от болезни и вернуть власть. Вскоре заметил на голой земле две разбившиеся корзинки с погибшими голубями и еще быстрее погнал Сафру. Промчался по омытой рассветом равнине мимо пустого бурдюка из-под воды, похожего на опавшее легкое, но нигде не заметил ни следа, ни признака верблюдиц, вообще ничего. Касым, в любом случае, плохо ориентировался в пустыне — следы разглядеть здесь труднее, чем в море, — поэтому его решимость сразу разбилась вдребезги о суровую реальность: верблюдицы либо куда-то свернули, либо, сбросив лишний груз, бежали, слишком быстро. Касым уже отъехал на опасное расстояние, когда начало светать. Он понял, что должен вернуться, пока совсем не сбился с пути. Поэтому Касым слез с верблюдицы, слегка размялся, снова взобрался на спину Сафры и направился обратно к речному руслу, обливаясь потом и чувствуя, как кишки раздирают какие-то непонятные когти.