Михаил Ишков - Валтасар

— Да, государь, у меня есть просьба. Но она касается не щедрот, которые пролились на меня, недостойного. В последнее время уважаемый царский эконом Мардук-Икишани позволяет себе публичное порицание памяти славного Рахима-Подставь спину. Он бездоказательно обвиняет его в грубом насилии, пренебрежении обычаем и законами, установленными в Вавилоне. Грозится обратится в суд за возмещением ущерба за использование стены, к которой пристроен дом Рахима, перешедшей ныне к моему тестю Рибату. Мне кажется, что в этом деле давным-давно наведена ясность. Согласие на использование стены его дома Икишани дал добровольно, так что его слова можно истолковать как сомнение власти в благонадежности Рибата и моей тоже.

— Ишь, как завернул! — воскликнул Набонид. — Сразу ярлыки, «неблагонадежность», «грубое насилие». Неужели ты всерьез полагаешь, что в этом деле у меня есть какой-то интерес. Я впервые слышу об этом. Конечно, к памяти Рахима и других славных героев, первым из которых был твой отец, Нур-Син, прикасаться никому не позволено. Этак мы далеко зайдем. Я приму меры. Теперь ступай и крепко поразмышляй над той разницей, какая существует между согласием и единением.

Утро припозднилось. За ночь ветер нагнал тучи, те начали сеять мелкий нудный дождик. Стало прохладно, и старик Нур-Син, озябший к рассвету, окликнул прислугу. Два молодца, прикупленные на рынке Шумой, быстро притащили жаровню с горящими углями. Постаревший, лысый, как гусиное яйцо, Шума поинтересовался у хозяина — может, сойти вниз. Ему уже и спальня нагрета, в ней, как в бане. А можно и настоящую баньку соорудить. Пусть господин погреет старые косточки, а то все молчит, вздыхает, задумывается о прежних днях. Зачем томиться духом, мучить своего илу, ушедших к Эрешкигаль не вернуть! Подумайте о племянниках, детях Хашдайи, меня не забудьте, напомнил Шума. Оставьте чуток на житье…

— Заткнись! — коротко распорядился старик. — Сходи в дом Балату и пригласи его на вечер. Пусть захватит то, что успел написать.

— Ох, господин, какое вам дело до этого иври! Молчу, молчу… заторопился Шума.

Уже снизу, из сада — радости Луринду — донеслось недовольное ворчание управляющего домом.

— Все ходи, ходи. Куда ходи, зачем ходи.

Между тем дождь усилился, и старик был вынужден спуститься вниз в нагретую спальню. Дверной проем приказал оставить открытым, почаще менять угли в жаровнях, поменьше шуметь. Может, удастся вздремнуть.

Не тут-то было! Прошлое гнало сон.

Осенью второго года царствования Набонида (554 г. до н. э.) армия Аккада выступила в поход — двинулась вверх по Евфрату в сторону Харрана. В царском дворце разместился здоровяк Валтасар, не по годам крупный и плечистый молодой человек, и с той поры прежнее гнездо Навуходоносора красу и гордость Вавилона — в городе иначе как царевым трактиром не называли. Пировали едва ли не каждый день. Если же возлияния откладывались, устраивали представления, на которых перебывали актерки со всех концов верхнего мира. Красотки, словно мухи на мед, тучами слетались в Вавилон. Делами Валтасар занимался редко, ни разу за несколько недель не вызвал к себе Нур-Сина, а посланцы Кира томились в ожидании. Пришлось Нур-Сину выпрашивать аудиенцию через Рибата.

Валтасар принял его через пару дней. Царевич болтал без умолку, вспомнил об охоте, на которую они когда-то в Борсиппе отправились втроем, предложил сопровождать его в предгорья, куда тот отправлялся, чтобы добыть крупных кошек, онагров и кабанов. Нур-Син отказался, сославшись на необходимость присутствовать на церемониях в храме Эсагилы, где он нес ответственность за все изыскания в области календаря и изучения хода звезд, солнца и в особенности луны.

— Как знаешь, — Валтасар ничуть не обиделся, потом поинтересовался. Стрелять из лука не разучился?

— Нет, господин, — с поклоном ответил эконом храма Эсагила.

— Сейчас проверим, — загорелся Валтасар и позвонил в колокольчик. В комнату вошел заметно пополневший Рибат. Лицо у него было сизое, с отеками, старческое.

— Готовь оружие, — приказал царевич.

С луками в руках Валтасар и Нур-Син миновали зал приемов и через центральные триумфальные ворота вышли на парадный двор дворца. Нур-Син невольно обратил внимание, что на изображенных между проходах исполинских деревах хулуппу красовался покровитель нынешнего царя, двурогий символ Сина. Все так же шествовали золотые львы, охранявшие священные деревья, сияли плиточной лазурью проходы, весь обширный, пропитанный голубовато-золотистым сиянием двор.