Михаил Ишков - Валтасар

Он так и спросил странника — где и когда тот слышал эти слова?

Старик внезапно и жутко улыбнулся и выговорил.

— Далее сказано: «…погрузится Вавилон и не встанет от того бедствия, которое я наведу на него, и они совершенно изнемогут…» Так, Нур-Син?

Вавилонянин отшатнулся, затем резко наклонился к старику, сбоку заглянул в его лицо. Он точно видел его?

До боли захотелось вспомнить.

Старик, почувствовав его дыханье, не повернулся. Он по-прежнему взирал на огонь пустыми, кроваво-красными глазницами. Наконец хрипло, обмякшим от тепла голосом выговорил.

— Не трудись, Нур-Син, хранитель царского музея. Придет срок, и вспомнишь. Скажи, кто твой собеседник и почему вас двое. Он, видать, не робкого десятка, если в ночную пору открыто разводит огонь в горах.

— Он — повелитель этой земли. Его зовут Кир, сын Камбиса. Называй его государь.

— Слыхал о таком, — покивал слепец. — Хвала Господу, мне повезло. Напротив меня царь Парса, сбоку знатный, принадлежащий к царскому роду. Ты, Нур-Син, как я слышал, потомок грозного Ашшурбанапала, потрясателя четырех частей света?

— Это правда, странник, — откликнулся Нур-Син.

— Я проведу ночь в подходящей компании. Это забавно, — он, до сих пор говоривший по-арамейски, употребил слово на языке иври, которое обозначало любопытство.

Старик сделал паузу, потом обратил лицо точно на спутника Нур-Сина.

— Кир, рассказывают, что ты и твои люди поклоняетесь огню? Вы считаете его священным.

— Да, старик.

— Что ж, пусть так и будет, — выговорил старик. — Пусть возле костра сидят три царя и несчастный из несчастных, нищий из нищих. Этот мальчишка, — указал он на маленького поводыря, — проклят и изгнан из рода. Его судьба настолько незавидна и противоположна нам, что мы из милости можем позволить ему присутствовать при нашей встрече.

— Ты назвал себя царем! — воскликнул Кир. — Разве это не кощунство?

— Нет, царь персов. Вы видите перед собой царя. Ты так и не узнал меня, Нур-Син?

Вавилонянин резко прижал руки к груди.

— Седекия! — выдохнул он. — Ты ли это?

— Да, писец, это я. Видишь, как далеко забрел. Бог, наделивший меня царственностью, вразумляющий страданиями, ведет меня. Господь учит меня. Мне остается только внимать. В моем сердце, Нур-Син, не осталось злобы. Мне было откровение, истинное, потрясающее. Я говорю правду, ибо знаю, что ты, по примеру своего господина, ни в чем и никогда не верил мне. Поверь сейчас. Как-то надзиравший за мной страж явился в мою каморку в расстроенных чувствах. Швырнул на стол глиняную миску с кашей и всхлипнул. Мне стало жаль его. Понимаешь, сын Набузардана, мне, царю Иудейскому, плоть от плоти Давидовой, стало жаль какого-то грубого гоима!

Он в наказание начал бить себя по щекам. Сокрушаясь, посыпал голову собранной возле костра пылью и золой, потом замер, вперил пустые глазницы в землю.

Никто не осмелился нарушить тишину. Наконец старик пошевелился, вновь протянул руки к огню. Согрел их, затем деловито просунул к огню ступни. Начал поворачивать их влево, вправо. Кир и Нур-Син, как завороженные, следили за этими сизыми, костлявыми ступнями, худыми пальцами, желтыми необрезанными ногтями. Мальчишка же, согревший культи, вдруг улегся на землю и свернулся клубком — видно, устал за день. Сладко ли с рассвета до заката тащиться по горным дорогам?!

— Я спросил тюремщика, — тонким голосом воскликнул Седекия, — у тебя погиб сын? Страж всхлипнул, и я, лишенный очей, узрел, как его лицо омылось слезами. Он долго мучился, наконец нарушил запрет разговаривать с пленником и ответил — да, негодяй. Мой сын утонул. Вчера похоронили на дворе. Обмазали воском и в землю. Он зарыдал — видно, долго крепился на людях, а забрел в тюрьму и расстроился. Потом опомнился, спросил, откуда мне известно, что случилось с его сыном. Я ответил — догадался. Господь подсказал. Не печалься, успокоил я стража, горе проглотят дни. Тюремщик ушел, даже ногой на прощание не ударил, а я с того часа начал прислушиваться и присматриваться.

Старик изогнул руку, вскинул кисть — указательный палец оказался направленным в темное небо — и повел ею сверху вниз и справа налево. Нур-Син затаил дыхание. С напряженным лицом ждал Кир.

— С той поры я задумался, — спросил Седекия, — зачем пожалел врага? Он был груб со мной, бил, запрещал плакать, страдать. Никогда со мной не разговаривал. Зачем я врал, зачем боялся, зачем губил людей — ох, скольких я погубил! Зачем зарезал твоих братьев, Нур-Син? Зачем все это? Зачем губил людей твой прадед Ашурбанапал. Зачем ты убиваешь людей, Кир?