Михаил Ишков - Валтасар

Он не сдержал усмешку. С другой стороны, заветной думкой Набонида являлся бунт против Астиага.

— Да, государь, — кивнул Нур-Син. — От имени своего царя я обещаю тебе помощь оружием и деньгами при условии, что в случае твоей победы Вавилон и Мидия вновь будут дружны.

— Я готов в этом поклясться!

— Тогда объясни, почему при первой нашей встрече ты утверждал, что горцы Хуме не посмеют совершить набег на наши северные земли?

— Таково было обещание Астиага. Армия застоялась, мы давным-давно уже не воевали. Когда Гарпаг и сочувствующие ему сильные поставили вопрос о необходимости насытиться добычей, Астиаг был вынужден согласиться. Он дал слово, что в ближайшее время мы обрушимся на Лидию, но только при условии, что Нериглиссар выступит вместе с нами. Со своей стороны сильные поклялись поддержать Спитама, которому Астиаг завещал престол. Это случилось за год до твоего приезда в Экбатаны, когда Нериглиссар крепко держал власть в своих руках. Затем он ушел к судьбе, его сын проворонил трон, к власти пришел Набонид, и Астиаг взял свое слово назад. Видал бы ты, как он гневался, когда ваши промотавшиеся негодяи принесли весть, что Лабаши закололи в собственно дворце. Тоже мне, претендент… — скривился Кир. Астиаг решил затеять большую войну с Вавилоном, что всем нам представляется безумным предприятием. На этом настоял Спитам. Он хочет при жизни царя избавиться от сильных в Мидии и в первую очередь от меня, так как я внук Астиага и имею такие же права на престол, как и он, муж его дочери. Мы не можем позволить губить страну, мы не можем допустить, чтобы на наших землях заправляли маги Спитама. Когда я говорил, что горцы не посмеют напасть на Харран, я был уверен, что Астиаг сдержит слово. Теперь, когда он его нарушил, когда он подтолкнул горцев Хуме на безумие, я больше не считаю себя связанным клятвой Астиагу.

К полночи небо затянуло тучами. На горы опустилась беспросветная тьма, стих ветер. В наступившей тишине особенно звучно потрескивали сучья в маленьком, поддерживаемом персидским царем костерке. Потрескивали все реже и реже, пока их голос совсем не стих. Только угольки еще слабо светились на костровище. Тогда, в подступившей к стоянке тишине послышались редкие шорохи. Скоро они обозначились как ритмичные слабые пошаркивания, словно кто-то невидимый, неспособный оторваться от земли, подбирался к ним из долины, где проходила торговая тропа.

— Слышишь? — вскинул голову Кир.

— Да, — тихо отозвался вавилонянин. — Кто-то ступает по земле, шевелит траву, подбирается…

Кир осторожно потянулся к луку, приладил стрелу. То же самое сделал Нур-Син.

Шорохи стихли. Затем неожиданно близко послышался заунывный дребезжащий голосок.

— Люди добрые, не стреляйте. Пожалейте старика, позвольте погреться у вашего костра. Мочи нет, как устал, и поводырь мой совсем притомился. Дозвольте, а-а?

— Ты кто? — также по-арамейски выкрикнул Нур-Син. — Откуда идешь? Из Вавилона?

— Да, господин, я слеп, иду из Вавилона, блудницы мощной, крупной, многолюдной.

Нур-Син немного опешил, затем выкрикнул.

— Сколько вас?

— Двое, господин. Я и мой поводырь, мальчишка…

Нур-Син и Кир переглянулись, затем царь, прихватив с собой кожаную сумку со стрелами, пригибаясь, отбежал во тьму. Там прилег за каменным выступом, приладил стрелу.

— Хорошо, — вновь крикнул в темноту Нур-Син, — можете приблизиться. Выйдите на свет и идите не спеша, иначе…

Он подбросил в костер сучья. Когда они разгорелись, пламя осветило стоянку, донесся ответ.

— Как прикажешь, господин.

Следом внизу на склоне обозначились две фигуры. Они начали карабкаться в сторону костра. Скоро Нур-Син разглядел старика, который держался за согнутую в локте руку мальчишки, обряженного в рваный халат с длинными, как у кочевников, рукавами. Ходоки наконец добрели до спасительно огня, оба разом присели, старик протянул руки к огню. Также поступил и молоденький поводырь, только вместо рук у него были культи. Кир выбрался из-за камня, вошел в круг света, присел на корточки. Лук по-прежнему держал наизготовку — стрела была прилажена к тетиве, правда, тетива была ослаблена.

Старик размотал покрывало, укутывавшее его голову, расправил ткань, накинул на плечи, блаженно пожмурился. Что-то знакомое было в чертах его лица, но где и когда Нур-Сину приходилось встречаться с этим несчастным изможденным старикашкой, он никак не мог вспомнить. Смущало и другое знание стариком стихов Иеремии, в которых он называл Вавилон блудницей.