Михаил Ишков - Валтасар

Лицо Лабаши исказилось, стало гневным, с примесью брезгливости.

— Скажи ему, писец, — заявил он, — в Сиппаре нет нищих! Есть бездельники и тунеядцы, а также бродяги, отбившиеся от соотечественников и пренебрегающие долгом перед приютившей их землей! — с резкостью в голосе добавил юнец. — Всем хватает милостей, распределяемых в храме Блистательного Шамаша Эбаббаре. Также спроси этого негодяя, где он жил в Сиппаре?

— Где ты жил в Сиппаре, негодяй, — спросил Нур-Син.

— На улице победоносного Нинурты. Возле восточных ворот, ведущих к Тигру.

Лабаши, по-видимому, самому наскучила утомительная игра в величие, которая требовала непременного посредничества между подлым черноголовым и облаченным царственным светом наследником. А может, он решил, что в достаточной степени осадил навязанного ему писца — теперь тот будет знать свое место. Он даже несколько расслабился, подался вперед и попросту спросил.

— Послушай, несчастный, как твое полное имя?

— Мардук-шума-узур.

— Ты говоришь правду?

— Да, господин.

— Я слыхал о таком. Выходит, ты не из инородцев?

Шума вскинул голову.

— Да, господин… О, господин! Может, вы что-нибудь знаете о моей семье. О Ринде и дочках?

Лабаши откинулся к спинке кресла, некоторое время не без интереса рассматривал перебежчика. Нур-Син в свою очередь с тем же любопытством поглядывал на наследника. Тот совсем опростился — заговорил с сиппарским акцентом, над которым смеялись во всей Вавилонии.

— Она сдает их в наем. Да и сама не прочь подцепить какого-нибудь прохвоста с тугим кошельком.

Шума опустил голову. Нур-Сину было видно, как у него несколько раз дернулось адамово яблоко.

— Когда я уезжал, тройняшкам было по одиннадцать. Храмовый жрец уверял, что тройняшки — это к счастью. Вот оно, счастье…

Он замолчал, как-то разом ожесточился.

— На все воля Мардука, — утешил его Нур-Син.

Пленный поднял голову, криво усмехнулся.

— Что-то не верится, чтобы Мардука-Бела занимали беды такой мелкой козявки, как я. Как говорится, только жить начал, прошло мое время. Куда ни гляну — злое да злое! К богу воззвал, он свой лик отвернул.

— Я гляжу, ты не чужд поэзии, — удивился Лабаши. — Расскажи правду, и облегчишь свою участь.

— Чем, господин? — спросил Шума. — Разве что пытки будут легче? Не станете жечь пятки огнем? Ломать кости?

— Нет, Шума, — вступил в разговор Нур-Син и одновременно положил руку на запястье Лабаши — помолчи, мол. Тот вздрогнул, однако сумел сдержаться. — Расскажи правду, чтобы мы могли помочь тебе. Теперь ты во власти закона, царствующего в Вавилоне. Ты можешь обратиться за милостью.

— К кому, господин? — усмехнулся Шума.

— К принцу-наследнику. Вот он, перед тобой. Он вправе ходатайствовать перед царем. (При этих словах юнец не удержался и скорчил недовольную гримасу.) Теперь ты его клиент, но, прежде всего, и это перво-наперво, ты свободный человек. Вот и веди себя как свободный человек.

Шума зарыдал. Взахлеб, со слезами, попытками освободить связанные за спиной руки. Лабаши сделал знак стражам, те сняли путы. Пленный вытер тыльной стороной ладони лицо.

— Я — свободный человек?! Я могу идти куда захочу? А мой сын, что остался у варваров? Он по-прежнему раб и ему некуда идти. Ему остается одно — сидеть в колодках и ждать, когда отрежут голову. Как, впрочем, и мне. Зачем мне свобода? Зачем мне это, если мне идти некуда? А Ринда моя свободна? Стоит мне появиться в Сиппаре, и она наложит на себя руки. Я знаю ее, я ее такую и брал в жены. Она сгорит от стыда. А дочки? Они тоже свободны продавать свои тела? Зачем им такая свобода?

— Вот и давай разложим все по полочкам, — поддержал его Нур-Син. — В чем мы можем помочь тебе, в чем ты сам должен помочь себе. Как иначе, Шума? Ты грамотен, знаешь стихи о несчастном страдальце. Стихи, конечно, полезное занятие, но и руки к своей судьбе следует приложить. Нельзя же как отвязанная лодка поддаваться течению. Итак, они оставили сына в заложниках? Как ты попал в полевую ставку царя Аппуашу?

— Я работал на кухне во дворце. Когда объявили сбор войска, меня приставили к поварне, где готовили пищу для царя. Он любит вкусно поесть. Когда царь перенес ставку к северу от Киликийских ворот, меня ни с того, ни с сего заставили прислуживать в его шатре. Там я слышал разговоры вождей: где встал лагерем вавилонский царь, как велико его войско. Один из разведчиков сообщил — не сосчитать! Предводители отрядов смеялись, а один из военачальников похвалялся, что, несмотря на то, что их горстка, они в кровь расшибут Нериглиссару голову, не допустят его до теснины. Вечером меня отправили за хворостом для костра, причем предупредили, чтобы я отошел подальше к югу и не гадил, не рубил возле лагеря. Один из охранников ударил меня и приказал уйти за пикеты — воинов, мол, предупредили, что раба отправят собирать дрова, поэтому они не станут чинить тебе препятствий. На прощание пригрозил: «Не вздумай дать деру. Догоним, посадим на кол!» — и засмеялся.