Михаил Ишков - Валтасар

Правда, в отличие от недоброй памяти Амеля Лабаши-Мардук трудно было назвать злопамятным человеком, молодость и здоровая натура брали свое — он быстро веселел. К тому же молодой князь был ядовито остроумен и не глуп, и Нур-Сину казалось, что эти качества составляли лучшую часть его характера. На их основе могла родиться личность, способная изменить уклад жизни в Вавилоне. Все, кому приходилось близко сталкиваться с наследником, как один, полагали, что худшее в его нраве являлось следствием нуденья и желчи Кашайи. Именно мать извратила его взаимоотношения с приближенными к трону вельможами, а окружившие его в последнее время людишки старались подогреть амбиции наследника исключительно в корыстных интересах. Именно Кашайя по своему образу и подобию воспитывала сына. К сожалению, в детстве Лабаши не повезло иметь в наставниках строго и неподкупного, обладающего здравым смыслом человека. [59] Такого, например, каким был наставник Леонид для Александра Македонского, воспитывавший будущего покорителя мира в духе древних спартанцев, исключая всякую нежность и мягкость. Лучшим завтраком этот человек считал ночной поход, а ужином скудный завтрак. Мать и кормилица постоянно пытались подсунуть своему любимцу что-нибудь вкусное, и Леонид самолично обыскивал постель и ларцы воспитанника и отбирал спрятанные лакомства. Воспитание Александра да и сама личность — квинтэссенция древнегреческой культуры, воплотившаяся в реальном человеке, оказавшейся способной ответить на вызов истории, что, по-видимому, следует считать высшим достижением культуры. К сожалению, в Вавилоне во времена Набонида победили традиция в закостенелой, извращенной форме и сознательный отказ элиты от необходимости выйти за границы исполнимого. Некому было объяснить ему, что обиды — шелуха для венценосца, не более чем способ понять, с кем имеешь дело. Главное для него, призванного царствовать, следовать добродетели власти, которая заключается в дерзости, исполняемой в рамках закона, и здравомыслии, способном приземлить любую, самую завиральную идею, осуществить ее с дотошностью и упорством крестьянина, насаждающего финиковые пальмы.

Вот и на этот раз Лабаши поначалу отказался вести совместный с Нур-Сином допрос перебежчика. С дрожью в голосе заявил, что раз его приставили помощником к писцу-хранителю, значит, он должен помалкивать и набираться опыта, а рот открывать — это уже удел мудрого, многоопытного писца.

— Поверьте, Лабаши, — попытался объяснить Нур-Син, — я тоже впервые выполняю это задание. Может, нам будет легче объединить усилия?

Юнец многозначительно вздохнул, но промолчал.

Нур-Син перевел дух, приказал привести перебежчика.

Тот действительно оказался родом из Вавилона. Это был тощий, высокий мужчина средних лет, обритый наголо, чуть повыше лба краснело клеймо. На бедрах пропитанная кровью повязка — его уже подвергли бичеванию, однако, как пояснил войсковой палач, негодяй продолжает утверждать, что Аппуашу готовит ловушку.

Нур-Син долго и пристально смотрел на перебежчика. Тот стоял на коленях, голову опустил, на черепе уже начала отрастать седая щетина.

— Говоришь, родом из Вавилона? — спросил Нур-Син.

— Нет, господин, я из Сиппара, — он поднял голову. — Когда-то меня звали Шума. Я был торговцем.

— Была семья?

Перебежчик сглотнул. Голос у него сел, поэтому он кивнул.

— С ними случилось несчастье? — спросил Нур-Син. — Тебе принесли весточку?

У Шумы опять же сил хватило только кивнуть.

— Послушай, Шума, — доброжелательно пояснил Нур-Син. — Ты сам должен понимать, что Намтар стоит у тебя за спиной. Он уже занес меч, так что ты лучше говори. И говори правду. По правде будет и награда. Соврешь — Намтар опустит меч. Скажешь правду — сохранишь жизнь и, может, даже получишь награду. В том порукой принц-наследник, присутствующий при нашем разговоре. Поэтому не надо перед ним вилять, каяться, изображать горе, пытаться разжалобить господина. Ты лучше говори.

— Горцы… Горцы напали на наш караван, когда мы шли в Сарды. Ограбили, связали руки, отвели в Кирши, там посадили в земляную яму, потребовали написать домой, чтобы прислали выкуп. Я написал, господин. Что я мог поделать? Жить хотелось. Думал, вывернусь как-нибудь.

— Вывернулся? — спросил Нур-Син.

— Нет, господин. Выкуп привез мой старший сын. Они ограбили его и посадили в ту же яму, где сидел я. Он рассказал, жена все продала, а толку… Теперь, наверное, нищенствует в Сиппаре.