Иван Басаргин - Дикие пчелы

Пахнуло вареным мясом. Пес судорожно зевнул, сглотнул слюну. Макар улыбнулся, помешал в чугунке, отведал варево.

– Готово, счас будем есть, – снял чугунок, половину слил себе, остальное отнес на улицу, чтобы остыло. – Эк тайгу разбирает, стоном исходит, сопки ходуном ходят. Буря что надо. А ты потерпи пока, тебе нельзя есть горячее: нюх потеряешь. Остынет, вот и дам.

Макар шумно хлебал суп. Буран заскулил.

– Ну что, проняло? Счас дам и тебе.

Принес. Буран хотел спрыгнуть с топчана, но Макар остановил его.

– Лежи, болящий. Ешь вот.

Буран покосился на Макара, чуть склонив голову, будто прислушивался к тому, что сказал человек. Осмелел, начал лакать наваристый суп. Давился мясом, втягивая в себя тощий живот.

– Ешь, больше ешь, быстрее оклемаешься. Проверено: ежли человек ест, то и жить будет. Вона Хомин – громадина. Ест, как конь, да все больше репу. А мы ее ругаем. А у репы-то большая сила. Конечно, мясо лучше репы, но его столько не слопаешь. Ешь, ешь. Меня слухай, а сам молоти.

Буран косил глаза на этого разговорчивого человека и, похоже, не спешил признать в нем нового хозяина и друга. На всякий случай скалил зубы, порыкивал. Опасался, что вскочит сейчас этот лохмач, заорет на него, палкой ударит. Но Макар после кружки душистого чая сел на табуретку и продолжал:

– Едома всему голова, даже злоумышленника хорошо накорми, обласкай, и он худого не сделает. На себе спытал. Вижу, ты не веришь людям, а здря, не все люди злые, на земле больше добрых людей. Только зло-то сразу видно, а добро все в потемках бродит. Это уж так. И злыми люди бывают больше оттого, что неправедности много, как у Жучки блох. Терпят люди до поры до времени ту неправедность, а потом так бунтанут, что все полетит в тартарары. Народ, особливо русский, ить он дюже терпелив, но уж коли накалится, то никакая сила его не удержит. Видал я этот люд во Владивостоке. На пули шли, за-ради правды умирали, чтобыть другим жилось хорошо. Вот ить как. Сам бунтовал. Тожить накал в душе появился. Эх, дать бы пошире бунт…

Буран вылакал все. Макар смело подошел к нему, положил руку на лобастую голову, погладил. Пес поджал уши, насторожился, напрягся, потом глубоко вздохнул и расслабил мышцы.

– Вот и я вздыхаю, когда мне тяжело. А тяжко бывает часто, потому как жизнь – штука трудная. Дается человеку однова, и то мы ее прожить хорошо не можем. То горе, то беда, то думки шальные жить мешают. Так-то вот.

Буран поднял голову и лизнул Макарову ладонь.

– Только так, за добро – добром, за ласку – лаской. Давай спать. Дело к полуночи. Утрось-то все и обсудим.

Макар проснулся, когда серая мгла едва начала рассеиваться. Буря утомилась за ночь, сбавила прыть. У Макара на душе было светло, как это случалось в детстве, когда ему покупали обнову, а он, малец, радовался ей. Еще более радостное событие было в его жизни, когда отец купил ему, двенадцатилетнему, ружье-кремневку. Он и спать тогда лег с ним в обнимку, просыпался, ласково гладил холодную сталь. Крутил ружье в руках, то и дело тер тряпочкой, смазывал подсолнечным маслом. Сердце трепетало от радости. То же было и сейчас. Макар видел, что подобрал в тайге необыкновенную собаку. Ведь он, охотник, знал цену хорошей собаке. Но в голове нудилась мыслишка: «А вдруг найдется хозяин? Ить пес-то полюбился. Как я его волок! Не думал, что жив доберусь. Нет, хозяин, должно, погиб в тайге. Не может быть, чтобы такая собака ушла от него. Хотя могла, ить молодая. Отбилась и вот…»

Макар растапливал печь. Теперь было с кем поговорить, и он говорил без умолку.

– Вот ты собака, а я человек. Поняли мы друг друга. Бедой окрутились, познались в ней. Почему же люди не хотят понять друг друга? А? Потому что я Хомину помогаю, злобятся. Так ить Хомин-то – бедолага из бедолаг. Понятно, что я всем не смогу помочь, может, одному-двум, и то ладно…

Нашел Макар самого терпеливого собеседника, который ни в чем не противоречил ему, только поглядывал умными глазами да крутил большой головой, будто понимал, о чем ему говорят. Ведь Макару некому излить душу. Люди побаиваются его, стороной обходят. Так, когда-никогда забежит Хомин, чтобы испить медовушки. Недосуг ему стало. Хозяином заделался.

После завтрака Макар засобирался на охоту, наказывал:

– Ты, Буранушка, будь дома. Вот сходи до ветру и сиди. Болящий ты. Пока тебе в тайгу нельзя. А я пойду ловушки погляжу. Лежать на печи мне не время. Колонков нонче прорва, лезут один за другим в капканы и ловушки. Жрут давленых-то, ежли чуть прозеваешь. Озолотится Хомин. Боюсь одного: не спортился бы мужик. Замечаю, другим становится. Но я зарок себе дал, что подниму на ноги Евтиха, за опасение подниму. Мне чо? Кубышек не надо. Был бы сыт и одет. Ить в добре ищу свое новое божество. А как отнимут и эту веру, тогда мне, Буранушка, каюк! Ну ин ладно, я побежал.