Иван Басаргин - Дикие пчелы

– Евтих, это что же делается?! – воскликнул Макар. У староверов, даже бедных, всегда была чистота.

– А чо? – вскинул Евтих маленькие медвежьи глаза на Макара.

– Ить у добрых людей в овчарне чище.

– А провались оно пропадом, – вместо Евтиха ответила Анисья. – Чо убирать, все одно завтра же грязно будет. Детям на улицу не выйти, лапотины нет. Садись, чаем напою.

– Какой там чай, я от смрада задыхаюсь. Боже, да разве можно так жить? Чо едите-то?

– Что бог пошлет: репу, картошку.

– Извиняйте, я побежал, дух от вони перехватило, – выпалил Макар и ринулся к двери. Прибежал на пасеку, свалил на нарты все, что осталось от его семьи, и снова бегом повез это добро к Хоминым. Охапками начал заносить в дом свою лапотину, сваливать в кучу: рубашки, зипунишки, валенки, ичиги, кусок сатина, кусок холста, что оставил себе на смертный час.

Что началось: визг, крики!.. Штаны были велики – их тут же подкатывали; рубашка сползала с плеч – ничего, можно веревочкой перехватить на шее. Все не голый.

– Евтих, запрягай коня, еще возьмем машинку «Зингер», самопряху, едому. Пусть Анисья перешивает. Мне когда сошьет рубашку. Поехали…

Радовались Анисья, Евтих, дети. Мерили, подшивали до полуночи. Анисья оказалась неплохой швеей. Машинка не умолкала. В доме чуть преобразилось, дети по нужде ходили на улицу, стало чище, светлее. Макар прогнал Евтиха в Спасск, чтобы он за шкурки колонков, соболей купил гвоздей, стекла и побольше муки. Сам же нанял мужиков валить лес, вывозить его из тайги. У Макара не засидишься. Пошла работа. Рос сруб огромного дома-пятистенка с расчетом на те тринадцать душ и на те, которые еще будут.

Слетела с Макара паутина тоски и безразличия. Строил ладно, с размахом. Не успел сойти снег с сопки, как на подворье Хоминых стоял дом с голубыми наличниками и ставнями, с резным крыльцом, которое построил сам Макар. Старый дом приспособил под овчарню, куда думал нагнать Евтиху овец. Срубили стайку для коров, конюшню для коней, амбар для зерна. Хотя еще ни живности, ни зерна не было. Новоселье прошло в завистливых возгласах, в диком переплясе на крашеном полу, Анисья ворчала, что, мол, шибко пляшут, пол испортят. А Кузиха, самая вредная баба на деревне, худющая, остроносая, с бегающими бесцветными глазами, назло крутилась на каблуках, чтобы содрать краску. Поджав губы, ходила по избе, заглядывала в каждый угол, трогала горшки и черепки на припечке.

В Ивайловке пока самым богатым мужиком был Кузьма Кузьмин, или просто Кузя. На косьбу и уборку хлебов нанимал мужиков, бывал там и Хомин, самый выгодный работник. Навильник – и копна сена на стогу. За один прихват брал целый суслон. А теперь, наверное, не пойдет. Отнял Макар работника. Подошла Кузиха к столам и громко прошипела:

– А ведь не счиста разбогател Хомин. Был слых, что Макар чернокнижник и колдун.

Но на нее цыкнули, никто не поддержал. Завела моду, жрет, пьет, еще и на добрых людей наговаривает. Эко, нечисть!

…Буря неистовствовала.

– Старый дурак, ишь чего надумал, лечь и уснуть. Топай, Макар, топай, – подбадривал себя старик и брел навстречу буре. – Скольких осиротишь. Без тебя и твоего глаза снова захиреет Хомин, а ведь он только плечи чуток расправил. Вот и пошлю его снова в Спасск, загонит там мою добычу, а ить ее уйма: считай, соболей за двадцать, колонков за пару сот, белок до трехсот шкурок наберется, кабарожий пупок, семь енотов. Выручит Евтих огромадную деньгу. Хо-хо! Можно купить пяток коней, десяток коров, да мало ли еще что, ежели продаст все по-добру. Крепись, Макарушка. Еще сколько подловишь? И поднимется на крыло Евтих…

Макар вышел на переметенную снегом тропу. В распадке ветра стало меньше. Здесь был прорублен его путик. С боков путика ловушки, но их сейчас замело. Вспомнились слова Кузихи:

– Зачем ты соришь деньгами, Макар? Оставил бы на смертный час.

– А что, у тебя руки отсохнут уложить меня в гроб? – съязвил Макар. – Или у твоего Кузьмы топор из рук вывалится, когда станет тесать мне крест? Мне ить памятников не надо. Мой памятник – дети.

– Хе, дети, да они тут же забудут о тебе. Ты бы моим дал сатину на рубашки, я бы их заставила поминать тебя.

– Заставила, гришь? А я не хочу, чтобы меня через силу вспоминали, хочу, чтобы по душе.

– А ты дай деньгу-то, и по душе будем вспоминать, – стояла на своем Кузиха.

– Но ведь у вас в доме достаток, другие в сто раз хуже живут.

– А я хочу жить лучше всех. Хочу! Ты вот и исполни мое хотение. Тебе ведь такое сделать не трудно?