Иван Басаргин - Дикие пчелы

– Колдун тонет! Чернокнижника бог наказал! Водяной его забирает к себе!

Следом ехал на своей пузатой кляче Евтих Хомин из Ивайловки Тут же спрыгнул с воза с сеном, побежал к тонущему, бросил ему конец вожжей и выдернул Макара из полыньи. А Макар уже стоять не мог, одежда заледенела, ноги дрожали. Евтих схватил Макара в охапку, донес до воза, рубанул по веревке топором, отлетел бастрык. Зарыл Макара в сено, между делом двинул в скулу староверу, понукнул коня и погнал его на пасеку. До пасеки было ближе, чем до Ивайловки. Приехали. Там он долго растирал Макара спиртом. Потом переодел в сухое белье и до вечера не отходил от старика, поил травами, медовухой. Макар ожил, заговорил:

– Кто ты? Я тебя вроде не видел в наших местах?

– Тю, аль не знаешь, я Евтих Олегович Хомин. В прошлом году приехал. Тебя хорошо знаю. Говорят, ты порушил старую веру и будто в новую не вошел.

– Верно. От старого зипуна отказался, а новый в плечах жмет. Обойдусь рубашкой. Спасибо за спасение, Хомин. Благодарствую, Евтих Олегович. Отвел смерть. Семья-то велика?

– Вчерась тринадцатый родился.

– Вот это гвардия. При такой семье, верно, жить трудно. Чем больше ртов, тем больше хлеба. Ты меня спас, не дал оборваться моей тропинке, не проехал мимо, как тот шалопут. Потому с этого дня считай меня твоим помощником. Буду помогать тебе, сколько сил хватит.

– С чего это, ты же не батрак мой.

– Не перечь. Мне все это ни к чему, – кивнул Макар на шкурки колонков и соболей, что висели пучками на гвоздиках, – а для тебя подмога ладная. А то помру, и глаза некому будет закрыть. Ни дальней, ни ближней родни не осталось, все отреклись от меня. Забирай шкурки и дуй в Спасск на своей разлетайке. Сейчас там самое время торга пушниной. Одевай своих голопузых. Я к тебе забегу.

– Не могу, Макар Сидорыч, взять чужое, еще скажут люди, что за деньги спасал.

– Дурак, ты спасал меня из любви к ближнему, по доброте своей. А шкурки я тебе дарю за твою душевность. Давай еще по кружке жмякнем, и валяй домой. Раздует ветер сено-то. Бедняки, вы народ бесхозяйственный. Отчего такие, не пойму. Богач за клок сена удавится. А уж воз за-ради меня ни за что бы не стал рушить. А ты бац – и развалил возище.

…Спешил Макар, оглядывался на бурю, что шла со спины. Но вот начала заворачивать и дуть в лицо. Перевалил сопку. Пошел вниз по склону. Кряхтел от ветра и мороза, сильно гнулся, бодая ветер. Ругал себя:

– Черт дернул идти прямиком и целиком! Прямо сороки да вороны летают. Шел бы по набитой тропе, пусть верст на пять больше, но не пришлось бы буравить ногами глубокий снег.

Как ни спешил Макар, но буран оказался проворнее его. Сел на плечи, придавил своей тяжестью – не продохнуть. Среди деревьев носились бородатые тени, будто духи подземелья вышли на свой дьявольский шабаш: визжали, выли, с грохотом роняли старые лесины, бросали в бородатое лицо Макара большими лопатами колючий снег. Снег облепил его бороду – не борода, а кусок льда.

– Вот, ястри те в горло, устал-то как. Дьявольская коловерть! Еще поди верст шесть топать. Осилить надо, душа вон, но осилить, – бубнил Макар, подбадривая себя.

По взбаламученному небу заметалась вместе с бурей луна, корявая и безликая. Ветер продувал козью дошку, огнем жег щеки, слепил снегом глаза. Макар прикрывал лицо барсучьими рукавицами, бодал снег харзиной шапкой. Воздух был плотный, как речная вода. И он греб по нему, шел по снежным волнам, крутым и упругим. Когда силы оставляли его, он вставал за дерево, бил себя руками по бокам, чтобы согреться. Все чаще и чаще останавливался, чтобы передохнуть, но ветер обнимал дерево, забивал рот снегом.

Появились нехорошие мысли, тяжкие, нудные: «Один кому я нужен? Пойду за Аксиньей, давно поди ждет. Холодная земля, холоден зев могилы. Дочурка-то так и осталась в реке. Холодно ей поди. А каково Сережке в животе медведя? Сумно. Кто где… Кто по-людски, а кто невесть в какой колыбели. Вот и я могу сегодня быть с ними. Лягу и усну. Спать хочется…»

– Я те усну! – ругал себя вслух Макар. – Уснешь, а кто хоминский выводок будет на ноги поднимать? Не баба, а зайчиха, наплодила – страсть! Уж тринадцатый вылупился. Чисто мошки на свет прут… Во дела!

Выполнил свое обещание Макар: на следующий день зашел к Хомину. Зашел и ахнул. Всякую нищету и грязь в домах видел, но такой еще не приходилось. Хомины жили в тесной клетушке. Стены в копоти, в тенетах, пол земляной, посредине печь, через весь потолок полати. А там… Макар не сразу сосчитал, сколько там голов. И все дети были голые, сопливые, замызганные… Вот один из них на животе сполз с печи и тут же в углу помочился. Вонь и духота.