Иван Басаргин - Дикие пчелы

– На тебя бы он глянул, чтобы ты издохла, – засмеялся Славин.

– Чернокнижник он.

– Сами староверы такие же чернокнижники. Их Тараканов уторскал инородцев, и все сошло с рук, – начали шуметь со стороны.

– Да вы же знаете Кузю, он врать не будет. И другое скажите, кто больше Макара добыл соболей и колонков? Кто? Тут не обошлось без дьявола.

– Тиха, дура, вона сын волостного идет. Он тебе даст плетей, не заскучаешь, – зашикали со стороны.

Устину тут же рассказали, как Кузиха оговаривает Макара Булавина. Устин горько усмехнулся, сказал:

– Слушай, баба, когда тебя будут хоронить, то надо положить на живот, чтобы твой язык рос в нутро земное, не то прорастет на могиле и снова будет оговаривать людей. Ходи и подрезай, докука жуткая.

– С чего ему расти-то? – побледнела Кузиха. – Я ить крещеная. С дьяволом делов не веду.

– Оттого, что тебе будет скучно лежать без вранья. Вот и будет расти. А счас брысь, стерва! – рыкнул Устин и огрел плетью Кузиху по тонким, как спички, ногам.

Скоро рассказанное Кузихой обросло невероятными подробностями, и уже говорили, что дьявол и Макар схватились бороться. Макар положил дьявола на лопатки, тот обиделся, дунул на Макарушку, и он стал мухой. Но и тут Макар не унялся, сел дьяволу на нос и давай щекотать да кусать. Вот въедливый старик. Тогда дьявол превратил его в комара, потом в таракана и загнал в щель печную. Потом дьявол смилостивился, и Макар снова стал Макаром. Кто-то видел на кладбище привидение в образе пса. Другой видел, как пес летел в облаках, распластав лапищи. Третий – будто над кладбищем горел огненный крест. Это знак к войне…

И пошло, покатилось. На хмельную голову чего только не придумаешь.

Устин взял четверть спирта и зашел к Шишкановым. Выпили, разговорились. Шишканов сказал:

– Играешь ты с огнем, Устин. Ешь с нами, пьешь спирт. Узнают – худо будет.

– А ты тоже поостерегись. Наши нацелились на тебя. От бога, мол, отрекся, не молится, народ колготит против властей. Смотри. Мне что, могут отлучить на время от братии, молитва, пост, то да се – на том и сядут. А вот тебя могут оговорить и в распыл пустить. Вона Макара уже оговаривают. А людская молва, как уросливый конь: разнесет, растреплет, а уж люди внакладке не останутся, наши помогут.

– Кузиха баба тонкая. Зря ее кто-то принимает как шалоумную. Ума не занимать. Сегодня Макар – дьявол, завтра он – бунтовщик. Ты прав, надо быть осторожнее ему и нам. Макара я люблю и в обиду не дам.

Услышав сплетни, забеспокоилась и Анисья Хомина:

– Слышал, Евтих, а Евтих, что говорят про Макара люди?

– Слышал. Враки все это. Видел я этого пса на привязи у одного человека в Божьем Поле. Удрал он на моих глазах. Кто-то ему ошейник подрезал. И вот за двести с лишком верст он появился. Но верь мне, то Макар от скуки тому псу байки рассказывает. Не с кем боле поговорить-то. И нишкни! Макар наша телочка, которая доится золотым молочком. Только вот промеж нами пробежал другой дьявол – это моя жадность. Обманул я Макара, теперича вот и отвернулся он от меня. Ну да бог с ним, счас мы сами уже пойдем в гору. Наполовину Макар вытянул, дальше сами.

Кончился февраль. Были дни, когда звонкая капель падала с крыш, зависали сосульки. Но март в горах Сихотэ-Алиня самый обманчивый месяц. Разольется теплынь, а вслед за ней сорвутся бури, снегопады. В марте может завалить снегом тайгу по самую маковку. Липкий снег упадет многопудовой тяжестью на деревья. Они, тонкие, гибкие, устало склоняются к земле, будто низкий поклон ей отдают, бывает, что и не разогнутся больше. Так и будут стоять в глубоком поклоне где-нибудь на взлобке, в распадке, молиться за грехи людские.

Макар давно снял капканы, опустил ловушки. Хватит. У белки окот, слиняли колонки, соболя. Зачем зря зверьков портить. Надо было заниматься пасекой: рамки новые сбить, наделать даданы для будущих роев, выстрогать из липовых дупел бочонки-дуплянки, плотно подогнать днища. Мед, он такой, что и в дырку с игольное ушко может вся бочка вытечь.

И вот к ночи над сопками забродили, затабунились темные тучи, повалил снег – хлопья широкие, липкие. И так густо повалил, что в трех шагах ничего не видать. А через час-другой сорвалась буря, чертом налетела на маленький домик, тряхнула его в неистовой злобе, грохнула неприкрытой дверью в сенях и заревела, застонала, будто горы хотела сровнять с землей. Снег, подхваченный бурей, косо летел над землей, шлепался о деревья, рассыпался на крохи.