Виктор Поротников - Митридат

Царица всякий раз выслушивала сына, не перебивая. В ней больше не чувствовалось внутреннего протеста, у нее больше не вырывались пылкие слова и жесты. В ее облике была странная умиротворенность и покорность. Она не пыталась спорить, возражать, вешаться сыну на шею. У нее на лице то и дело появлялась загадочная улыбка.

Глядя на эту улыбку, на согласные кивания головой, Митридат порой умолкал на полуслове, словно завороженный этой мягкостью в лице матери. Он никак не мог разгадать выражение ее глаз, когда она украдкой наблюдала за ним во время беседы или за трапезой. Он не раз ловил на себе этот странный взгляд и впадал в непонятное смущение и даже злость на самого себя. Митридат решил, что мать, вероятно, глубоко страдает в душе, но не хочет показать ему этого. Ее естество, наверное, властно требует того, к чему так привыкло за прошедшие полгода, превращая каждую ночь в пытку.

Как-то раз Митридат, движимый жалостью, прижал мать к себе, когда их никто не видел. Он хотел увлечь ее в укромный уголок дворцовых покоев, где они не раз уединялись средь бела дня еще совсем недавно, но царица воспротивилась этому.

— Мне приятно, что я по-прежнему желанна тебе, сын мой, — промолвила Лаодика, — но сейчас нам не повредит небольшой перерыв, чтобы разобраться в самих себе. Во всяком случае, я в себе должна разобраться. Скоро мне предстоит решать судьбу не только свою, но еще одного… человека.

И опять Митридат ощутил на себе этот непонятный странный пронизывающий материнский взгляд. Кого она имела в виду, говоря такие слова? Антиоху?.. Статиру?.. А может, своего младшего сына?

Митридат терялся в догадках, томился непонятными предчувствиями, старался взглянуть на себя и своих близких глазами постороннего человека. Он просил прощения у матери и Антиохи при каждом удобном случае, чувствуя свою вину перед ними за свои отношения со Статирой. Припадал к ногам Статиры, мысленно казня себя за то, что не разглядел сразу, насколько она лучше и нежнее Антиохи.

Статира воспринимала эти бурные излияния брата как должное. Их взаимная привязанность росла с каждым днем, хотя между ними не было сказано ни слова о любви. Соединяющая их нить была соткана из взаимного вожделения и тех впечатлений, какие они носили в душе после страстных объятий на ложе.

В начале осени из Диоскуриады в Синопу прибыло пышное посольство на том же самом корабле, только выкрашенном в красный цвет. Жениха среди послов не оказалось, хотя он обещал лично доставить свою невесту в Диоскуриаду.

Глава посольства, льстивый улыбающийся грек, поведал царице Лаодике, что Провака отвлекли от этой поездки «неотложные дела».

— Что за дела? — нахмурилась Лаодика, не выносившая людей, которые не держат слово. — Твой повелитель берет в жены не какую-нибудь пастушку, но дочь понтийского царя, мог бы отложить на время все заботы.

— К сожалению, царица, эту напасть отложить невозможно, — печально вздохнул посол, — на наши земли опять напали варвары, живущие в окрестных горах. Провак собрал войско, чтобы отразить их.

— Так у вас там война? — насторожилась Лаодика, не переставая хмуриться. — В таком случае до свадьбы ли будет Проваку?

— О царица, — заулыбался посол, — все греческие города на побережье Колхиды живут такой жизнью: варвары тревожат нас, мы тревожим варваров. Впрочем, колхи и гениохи бессильны перед стенами городов. Все, что они могут, это опустошать наши поля и виноградники. Дикий народ!

— Ну, если так… — неуверенно промолвила Лаодика, немного успокоившись. В ней росло желание не выдавать Антиоху за Провака, и, чтобы подавить его, она вспомнила оскорбления, которые бросала ей дочь.

Вскоре красный корабль отплыл обратно к берегам Колхиды, увозя царскую дочь и ее приданое.

После отъезда Антиохи в Диоскуриаду Митридата не покидало чувство вины перед ней, словно он был в сговоре с матерью, мечтавшей поскорее избавиться от нее.

Внезапное охлаждение к нему матери также действовало на него удручающе. Митридат полагал, что с прекращением их интимных встреч между ними все же останутся трепетные поцелуи в уста, пламенные взгляды украдкой, волнующие объятия наедине, но ничего этого не было. Мать оставалась с ним холодно любезной и неприступной к нескрываемой радости Гистана. Старший евнух действительно знал слишком много.

И вот наступил день, которого Митридат поначалу ожидал с таким нетерпением и о котором совсем позабыл, увлекшись утехами на ложе.