Виктор Поротников - Митридат

Митридат сел на ложе и заставил себя посмотреть матери в лицо, по которому стекали сгустки мутно-белого семени. Его сыновнего семени! Лаодика улыбалась.

— Как я нравлюсь тебе, мой милый? Ничего не ответив, Митридат поднялся с постели, оторвал край от льняного полотенца и протянул матери.

Покуда царица неторопливо вытирала свое лицо и грудь, ее сын смотрел на нее, вспомнив поведанную ему Антиохой жгучую тайну.

Однажды, спрятавшись за портьерой в комнате младшего брата, чтобы подслушать, как Митридат ябедничает матери на своих сестер, Антиоха вместо этого стала свидетельницей совершенно потрясшего ее зрелища.

Оказывается, в своих капризах их младший брат доходит до того, что требует от своей родительницы бесстыдных ласк. И мать уступает ему в этом.

«Она стояла на коленях перед сидящим на стуле Митридатом, — вспоминал Митридат слова сестры, — и всовывала себе в рот его мерзкий маленький стручок с красной головкой. Она делала это быстро-быстро. А наш братец-негодяй издавал при этом блаженные стоны».

Антиоха призналась, что видела такое лишь однажды, когда ей было пятнадцать лет.

До сего случая в Митридате жила слабая надежда, что сказанное Антиохой — ее выдумка.

Теперь сомнения Митридата развеялись. Оказывается, его мать — порочная женщина! Она не считает для себя предосудительным утолять свою похоть с родными сыновьями. Она, наверное, и своему младшему сыну рассказывала про обычай персов, перед тем как совратить его.

Митридату захотелось возненавидеть свою мать, но, видя перед собой ее соблазнительные формы, божественно-прекрасное лицо в обрамлении завитых локонов, он не мог пробудить в себе ненависть к ней. Он решил, что непременно должен уйти отсюда и хотя бы таким способом удержать свою прекрасную мать от столь низменного побуждения, но только что испытанное им наслаждение не позволяло ему это сделать.

Сознавая свою слабость перед таким соблазном, Митридат подавил в себе желание бороться с ним.

«Я сын порочной женщины, значит, порочен сам!» — ухватился он за спасительную мысль.

— Иди же ко мне, мой Аполлон! — промурлыкала царица, приведя себя в порядок. — Полагаю, ты одолел уже свою робость.

С этими словами Лаодика раздвинула свои белые пышные бедра, устраиваясь на середине скрипучей постели. Ее конусообразные груди с большими круглыми сосками вздымались подобно двум холмам над слегка выступающими ребрами и низинкой живота. В ложбинке между ними виднелось ее лицо с тонко очерченными ноздрями точеного прямого носа, алыми полуоткрытыми губами и блестящими глазами, осененными черными, чуть подрагивающими ресницами.

Снедаемый страстью Митридат на этот раз не колебался ни секунды.

Ремни старого ложа жалобно скрипели от его бешеных усилий. Лаодика стонала и вскрикивала под ним, ловя воздух открытым ртом. Ее пальцы с силой цеплялись за плечи сына, царапали ему спину.

В экстазе Митридату казалось, что на него взирают не глаза матери, но очи совсем другой женщины, демонически прекрасные, в глубине которых пляшет огонь необузданной страсти. На ложе с ним была вакханка, неистовая до самозабвения и столь же неутомимая.

В минуты покоя, когда его опустошенное тело набиралось новых сил, Митридат с некой завороженностью гладил ладонями, более привычными к копью и мечу, гладкую белую кожу на бедрах и животе распростертой перед ним женщины с закинутыми за голову бессильными руками. Не видя лица матери, не слыша ее голоса, юноша странным образом уверял себя в том, что перед ним не она, но богиня, обретшая ее облик.

Любуясь совершенством материнского тела, Митридат переворачивал его своими сильными руками, прижимался щекой к нежной спине, казавшейся ему по-детски маленькой, целуя мягкие округлые ягодицы, не понимая, как он жил столько лет без этого.

Любовь к матери, подательнице жизни, и любовь к женщине, пробуждающей страсть, слились в сознании Митридата воедино. Сыновняя привязанность после всего случившегося смешалась в нем с трепетным вожделением любовника. Его стыд подавлялся плотскими чувствами, которые распалялись еще сильнее при доступности материнского естества и созерцании ее прекрасной наготы. Таким образом, в подсознании юного Митридата постепенно стал складываться заведомо порочный принцип: любить — значит обладать.

По окончании Дионисий царское войско двинулось к Амасии. Верховным полководцем был Мнаситей, так пожелала царица. Греческими наемниками командовал Диофант, грек из Синопы. Вместе с Диофантом в поход отправился его старший сын Архелай.