Виктор Поротников - Митридат

— Я не избегал его поначалу, — возразил Митридат-младший и уселся на ложе, видимо, собираясь что-то доказывать матери, — однако дружить с моим братом опасно, как оказалось. То он предлагает мне сплавать с ним наперегонки в бассейне, а узнав, что я не умею плавать, тут же берется меня учить этому. Я чуть не захлебнулся. Он же весело смеялся надо мной. Когда мы, шутя, боролись с ним, он чуть не сломал мне руку. Когда кидали в цель ножи, то я порезал себе палец. Еще он предлагал мне покататься верхом или на колеснице. Я догадываюсь зачем, чтобы при падении я убился до смерти!

Лаодике от услышанного стало смешно и грустно.

Ее старший сын, оторванный от нее волею судьбы на несколько лет и общавшийся все это время с людьми простыми и незнатными, тем не менее приобрел столько полезных навыков, что к нему относятся с невольным уважением все ее приближенные. А Мнаситей прямо говорит, что не знает, какой получится из Митридата-старшего правитель, но воин из него будет отменный!

Ее младшему сыну не приходилось голодать, терпеть зной и холод. Не приходилось охотиться на диких зверей. Он вообще никогда не испытывал трудностей, живя во дворце, если не считать трудностями его частые болезни. Митридат-младший, при всей своей утонченности, знании наук и чтении трагиков, не способен на волевой поступок. И конечно же, не сможет возглавить ни войско, ни государство.

Царице не хотелось сознавать, что в этом только ее вина. Она не любила ошибаться и, тем более, признавать свои ошибки. Когда был жив ее муж, это служило поводом к их частым размолвкам.

— Тебе надо хоть немного походить на своего брата, сынок, — сказала Лаодика. — Ты должен научиться ездить верхом и непременно уметь плавать. Даже я могу держаться на воде. И Антиоха неплохо плавает, и Статира…

— Если это непременное условие, чтобы стать царем, я готов научиться плавать, — отозвался сын. — Ради этого я могу даже выучиться ездить верхом.

— Ты так хочешь царствовать? — удивилась Лаодика.

— Надеюсь, это не постыдное желание? — с вызовом промолвил Митридат. — Или я не царский сын?

— Хорошо, — пустилась на хитрость Лаодика, — Пусть знать Синопы решает, кому из вас двоих быть царем Понта, но при условии, что я буду соправительницей. И еще, сынок, ты должен научиться плавать, обращаться с конем и оружием, иначе войска будут против тебя.

Девичье лицо юного царевича озарилось восторженной улыбкой, глаза его засияли. Бросившись к матери, он стал целовать ее, называя разными уменьшительными прозвищами. Привыкнув добиваться всего своими капризами и непослушанием, зная слабость материнского сердца, миловидный проказник был уверен, что царство перейдет к нему. Соправительство матери казалось ему таким же естественным, как ее присутствие во дворце.

— Я могу уступить отцовский трон тебе, мамочка, сам готов сидеть рядом с тобой на стуле, — молвил Митридат, обнимая мать. — Важно, что на мне будет царская диадема. Лаодика не удержалась от смеха.

— Не зря тебя прозвали Добрячок! Ты необычайно щедр, мой милый.

— А ты самая красивая царица на свете, мама, — произнес Митридат, глядя Лаодике в глаза. При этом его пальцы гладили ей подбородок и щеки, касались шеи. — Я безумно люблю тебя!

Лаодика попыталась отстранить от себя сына, но он ловил ее руки, покрывая их поцелуями. Лицо его зарделось вожделенным румянцем.

— Ты опять, Митридат! — Голос царицы был суров и непреклонен. — Я уже говорила тебе, что это между нами недопустимо, и повторяю еще раз. — Лаодика сделала ударение на слове «это».

— Пора бы тебе усвоить, что сын не может и не должен проявлять свою любовь к матери таким образом. Это дико и чудовищно! Пусти же меня во имя всех богов! Лаодика вскочила, оттолкнув сына от себя. — Митридат, насупившись, пробурчал:

— В тринадцать лет мне это было можно, а в пятнадцать стало нельзя. Ты разлюбила меня, так и скажи. Теперь ты любишь моего старшего брата.

Лаодика заметалась по комнате, то прижимая руки к груди, то к пылающему лицу: слова сына, брошенные с обидой, угодили в цель! Царицу жгло раскаяние, мучил стыд. И тут она сама виновата! Как ей выходить из этого?

Сын мой, — Лаодика старалась говорить спокойно, — я всегда желала тебе блага и всегда любила тебя больше твоих сестер.

Мне хотелось самой направлять твои первые шаги по жизни, хотелось избавить тебя от ошибок и тяжких раскаяний. В результате я сама обрекла себя на тяжкие раскаяния.

Царица замолчала, не зная, как продолжить, какими словами объяснить, что белое на самом деле является черным.