Патрик Вебер - Катары

— Видите ли… — замялся Шеналь. — Даже не знаю, с чего начать. Наш край, знаете ли, не велик, разговоров много. А вы мне понравились, так что…

— Послушайте, в чем, собственно, дело? Говорите же толком, черт возьми!

— У меня есть приятель, папаша Кавайяк, у него гостиница в Мирпуа. Вы его, может, уже и здесь видали: маленький, лысый, всегда веселый такой. Словом, он мне сказал, что вы сегодня были в Мирпуа…

— Ну и что? — вдруг насупился Ле Биан. — Разве есть закон, который запрещает ездить в Мирпуа?

— Нет, конечно нет! Только он сказал, что видел вас с Морисом-красавчиком.

— Красавчиком?

— Ну, я не знаю, под каким именем он вам знаком, только у нас его зовут так: Морис-красавчик. Так вот что я вам хотел сказать: если это правда, вы с ним поосторожнее.

— Но почему же?

— У Мориса в наших краях дурная слава. Да мы думали, он сюда и вовсе не посмеет сунуться. Во время войны за ним много нехороших дел водилось: спекуляции антикварными вещами, и еще что похуже: отбирал добро у евреев, а взамен давал им фальшивые пропуска.

— Ка… как? — не поверил своим ушам Ле Биан.

— Да, знаете ли, в войну много таких было, что на легкие деньги зарились…

У Пьера голова пошла кругом. Отец — он считал его навеки пропавшим, а теперь собирался дать ему новый шанс. Какого рода это был человек? Пьер знал, что он трус и лжец. Но это одно, а дойти до того, чтобы зарабатывать деньги на чужой беде… чудовищно! Его даже затошнило от отвращения. Шеналь понял, что его клиенту сильно не по себе.

— Простите, пожалуйста, господин Ле Биан! И сам не рад, что вам это рассказал. Я не знал, что он для вас близкий человек. Принести вам что-нибудь? Арманьяка рюмочку? Очищенной?

— Нет, — глухо ответил Ле Биан. — Очень вам благодарен. Пожалуй, сейчас надо уже спать.

Шеналь смущенно вышел из комнаты. Историк сел на кровать и обхватил голову руками.

Эрвин Мюллер закончил чистить свой парабеллум. Он в последний раз провел рукавом по рукоятке и проверил в свете ночника, хорошо ли блестит револьвер. Револьвер он считал своим лучшим товарищем, единственным другом, который никогда не предавал и не обманывал ожиданий. Рукоятка блестела, как положено; Эрвин был доволен. Он потрогал спусковой крючок и подумал: давно уже пора снова нажать на него, да не шутя. Ему надоела вся эта комедия; полумеры он терпеть не мог. Он повиновался вот уже семь лет, потому что ему и в голову не приходило оспаривать приказы. Но после гибели Рейха был ли он обязан исполнять приказы прежнего начальства? Сам он был убежден, что да. Ему было ясно: чем больше остается в природе ненадежной стихии, тем менее обеспечена их собственная безопасность.

Эрвин засунул парабеллум в черную кожаную кожуру и положил в ящик стола рядом с эмблемой СС. Он взял кокарду в руки и пристально вгляделся в мертвую голову с хищными челюстями. Вот будет рожа у Ле Биана, подумал он, когда тот найдет такую же в кармане своего пальто! Подсунуть ему эту кокарду, когда они разговаривали в Юсса, не стоило ровно ничего. Эрвину понравилась чуть-чуть рискованная игра, когда историк спросил, не знает ли он чего-нибудь про Мирей, а он ему ответил, что, к сожалению, ничем не может помочь. За семь долгих лет во Франции его вестфальский акцент, кажется, полностью выветрился. Ле Биан на миг отвернулся, и шутка была готова. Хорошая шутка! Flo зачем он это сделал? А для того, чтобы испугать нормандца, — чтобы тот понимал, что за ним следят. Если бы Карл узнал об этом, он бы снова обругал Эрвина за ненужную игру с огнем. Но пусть он ему хоть слово скажет — в этот раз Эрвин уж не упустит случая выложить в ответ все, что он думает про его гербы и хоругви. Эрвин признавал только одну эмблему: ту, которой верно служил уже двадцать с лишним лет.

Ему припомнилось лицо — лицо Карла в варшавском гетто 27 июля 1942 года. Оба они тогда входили в полусотню эсэсовцев, обслуживавших операцию по очищению гетто и эвакуации евреев в лагерь Треблинка. Тогда Карл при виде действенных методов своего товарища по оружию не строил из себя неженку. Он понимал, как важны люди такого закала в их исключительном положении. Перед лицом грандиозной задачи нельзя было проявлять ни малейшей слабости, чтобы не сорвать приказ и не понести заслуженное возмездие. Железной рукой командуя украинцами и литовцами, непосредственно осуществлявшими операцию, Эрвин показал, чего он стоит. Эти люди составляли шуцманшафт, набранный в Вильне, и он был совершенно доволен ими. Он вспомнил день 14 августа, когда один мятежник бросился на Карла с мясницким ножом. Эрвин стоял далеко, но попал жиду точно в голову; тот рухнул, не добравшись до своей цели. Карл остался ему благодарен и отправил депешей самый лестный отзыв в штаб-квартиру СС в Берлине. С того дня они уже не расставались. Вместе они пережили и самые напряженные дни торжеств, и самую мрачную годину разгрома. У них был общий мистический взгляд на эту борьбу. Им удалось избежать советского ада с его большевистскими демонами. Когда стало ясно, что все пропало, им хватило чутья сбежать из Берлина. Они часто меняли документы и убедили несколько верных людей следовать за собой в странствие, которое на время прервалось в этом отдаленном уголке Франции.