Усиленно занимался. Обедали и вечер провели вдвоем.
Стрелял царь значительно лучше, чем его эскадра. Трудно поверить, что наши моряки в ночной стрельбе в открытом море могли нанести кому-либо урон, разве что по чистой случайности. Если через семь месяцев похода и тренировок, хотя и очень редких, наша эскадра в первый день Цусимского побоища не смогла потопить ни одного японского корабля, паля из всех орудий, и только на второй день остатки эскадры в разрозненных стычках сумели-таки угробить несколько небольших кораблей, то о какой стрельбе могла идти речь в четырех днях пути от Ревеля!..
К слову сказать, японская эскадра, свободная после падения Порт-Артура от морских беспокойств, в течение полугода, поджидая эскадру Рожественского, в порядке тренировки расстреляла по пять боекомплектов на каждое орудие, после чего поменяли стволы на новые.
Шумный инцидент, обошедшийся казне в 67 тысяч фунтов стерлингов штрафа, был преподнесен народу как подвиг.
Дневник императора.
23-го октября. Суббота.
Утром успел погулять. Погода была ясная. Имел три доклада. После завтрака принял Кладо, [3] Н. Л. Кладо — морской офицер, военный историк, проф. Морской академии, писавший о русском военно-морском флоте под псевдонимом «Прибой».
который вернулся из Виго, прямо от Рожественского; он был на «Суворове» в знаменитую ночь атаки неизвестными миноносцами в Немецком море. Обедали и провели (вечер) Милица, Николаша и Петюша.
Уже в январе 1905 года в Москве вышла книга «Великие подвиги эскадры вице-адмирала Рожественского». Книга небольшая, восемь страниц, на одной портрет вице-адмирала в полной форме в рост, на двух других стихотворение, на остальных описание подвига, к сожалению, только одного. На последних двух страницах напечатана телеграмма, полученная Главным морским штабом от своего недавнего начальника, сочинившего поход 2-й Тихоокеанской эскадры, а теперь его и возглавившего. К сведению всего света, Рожественский сообщал о том, что любая попытка приблизиться к нашей эскадре неизвестных или враждебных кораблей будет сурово пресекаться.
Поскольку книга, хранящаяся в библиотеке Академии Наук, имела свои листы неразрезанными по истечении девяноста лет со дня выхода в свет, можно предположить, что стихи, посвященные важному случаю, широкой публике неизвестны.
От берегов родного Петрограда,
Где для Руси взошла побед заря,
В далекий путь могучая Армада
Снаряжена велением Царя.
Ее послал России вождь Державный
На страх врагам за тридевять морей,
Чтоб положить конец борьбе неравной
И поддержать своих богатырей.
Святая Русь в тревоге и волненье
Не сводит глаз с родимых кораблей —
Коварный враг сулит им истребленье
Из-за угла чужих морей.
Но жив Господь, и за грехи карая,
Не до конца Он отступил от нас,
Не удалась врагом засада злая,
И от беды Творец Отчизну спас.
И в час, когда великое сраженье
До самых недр взволнует океан,
Да ниспошлет Всевышний одоленье
Над тьмой врагов Армаде Россиян.
Конец октября император провел в пути, объезжая войска, представлявшиеся «блестяще, несмотря на отчаянную погоду — холод, дождь и ветер». Впечатление от войск сильное, в «Дневнике» следует перечисление всех представленных на смотр и выставленных в караул частей, поименованы все дивизии, полки, бригады, батальоны, артиллерийские батареи и дивизионы, и все пестрит пометками: «Великолепный смотр», «Войска нашел в блестящем виде, лошади хорошие», «Отлично представились» и т. п.
В жизни деда события, глубоко затрагивавшие его душу, происходили не столь шумно, не столь эффектно и многолюдно.
Ушла в монастырь Мария Дмитриевна Горчакова, духовная наставница Кароли Васильевны, человек, оказавший на нее огромное влияние, душевно ей близкий…
Зная о независимом нраве деда, о готовности даже на войне отстаивать закон и справедливость, нет оснований ставить под сомнение его смелость или предполагать душевную слабость, а стало быть, вовсе не от слабости он хочет сознавать, что рядом живут люди, чья жизнь может быть примером чистоты и самоотверженности. И люди эти считаны не с икон, не из книг, они живут… жили рядом.
В домашнем альбоме есть фотография Марии Дмитриевны в монашеском облачении, стало быть, она на ней уже и не Мария, но есть и другая: Мария Дмитриевна в светской одежде, стройная, рослая, красивая молодая женщина, ее строгое одухотворенное лицо исполнено сосредоточенного внимания. На карточке рукой деда записано: «Получено в Куанчендзы. 8.01.1905». (Получено в субботу, назавтра — воскресенье, 9 января, в Санкт-Петербурге десятки тысяч граждан с хоругвями и песнопениями двинутся к царю выпрашивать справедливость как милость.) На обратной стороне бабушкиной рукой: «Моему хорошему Коле на память. 15 ноября 1904». И здесь же адрес монастыря, куда мог бы дед написать: «Радогницкий ж. монастырь, Люблинской губ., Замостского у.»
Читать дальше