Вриндаванлал Варма - Мриганаяни

— У тебя действительно большая душа! Ты лучше меня! И взрослей!

— Неужели?

— Я не шучу!

Ман Сингх подвинулся к Мриганаяни.

— Не надо, а то рядом с вами я буду казаться совсем маленькой!

У Ман Сингха стало совсем легко на душе.

— Ты воздержана и можешь любить спокойно. А я человек страстный, мне свойственны порывы. Но ты права, только воздержанностью можно сохранить любовь.

Мриганаяни наклонила голову и коснулась пальцем подбородка Ман Сингха.

— Вы что, весь день намерены читать мне нравоучения?

— Разве я пандит или ачарья? — Перед Ман Сингхом на мгновение возник образ Бодхана, но тут же исчез. — Как хочется мне навеки запечатлеть твою улыбку, твою красоту, в которой я всякий раз нахожу что-то новое, твоё благородство и величие. Это стало бы символом моей любви и постоянства. И только что, какую-то минуту назад, я понял, как осуществить свою мечту! Что ты скажешь, если я назову наш новый храм твоим именем?

Мриганаяни засмеялась:

— А почему не в честь старшей рани?

— Так ведь ты, а не она, — рани моего сердца! Но если ты возражаешь, я назову его, как думал раньше, — Ман-Мандиром. «Мандиром» потому, что в одной части дворца будет храм, где мы с тобой сможем молиться нашему кормильцу — богу Вишну. А «Маном» [207] Ман — гордость, честь потому, что ты — моя гордость, а я — твоя честь! Но знаешь ли ты, что постоянно вдохновляет меня?

— Откуда мне знать это?

— Так знай же: твоя дивная красота! Воспоминание о том, как ты, с венцом на голове, прекрасная, словно пери, вошла под зелёный навес из ветвей и лоз, чтобы совершить обход огня! Вход в Ман-Мандир должен запечатлеть красоту, которой ты сияла в то мгновенье.

Ман Сингх умолк. Мриганаяни лукаво взглянула на него:

— Продолжайте же!

— Солнечные лучи, играя на ажурных решётках дверей, будут напоминать твою улыбку, а орнаменты — твои роскошные волосы, волнами ниспадающие на плечи. Солнце будет сверкать на узорчатых решётках окон, как твои зубы-жемчужины, когда ты даришь мне улыбку. А при виде павильонов и башенок мне вспомнятся твои прекрасные глаза и брови. И надо всем этим будут выситься купола и шпили, которые…

— Хватит! Не хочу больше слушать! — в смущении запротестовала Мриганаяни.

— Нет, послушай! Я многого ещё не рассказал… Отделка храма должна выражать наши чувства к богу Вишну…

— Вот это хорошо!

— А какие деревья в саду больше всего тебе нравятся?

— Банановые. Я часами могу смотреть, как раскачиваются их огромные, словно уши слона, листья.

— Пусть же их изображения украсят собой верхний этаж Ман-Мандира! А изваяния слонов, львов, тигров, цапель, лебедей, журавлей и других зверей и птиц, которые будут видны сквозь каменную решётку, пусть напоминают нам о наших лесах, равнинах, реках и озёрах. Да и как можно без них? Ведь всё живое — творение Вишну!

— Чудесно! Кстати, я слышала об удивительной статуе Вишну, той, что стоит в Девгархе, недалеко от Чандери. Талант скульптора наделил улыбку Вишну одним изумительным свойством: глядя на неё, люди забывают обо всём на свете и очищают душу. Как хотелось бы мне посмотреть на эту статую!

Ман Сингх сдвинул брови и тяжело вздохнул:

— Много времени прошло с тех пор, как тюрки разбили статую Вишну. Но часть лица каким-то чудом уцелела, и если только мне удастся выполнить свой долг — освободить Девгарх из-под власти султана Мальвы, ты сможешь увидеть замечательное творение индусского мастера — улыбку, которой Вишну благословляет верующих.

— А не смог бы кто-нибудь из ваших искусных мастеров отправиться в Девгарх и принести оттуда улыбку Вишну, запечатлев её в своём сердце?

— Возможно, и смог бы. Но дело это очень трудное: ведь для того, чтобы заставить камень улыбнуться, мало одного мастерства, — тут нужны ещё преданность и готовая на жертвы любовь к Вишну, а этого можно достичь лишь путём самоотречения. Но я попытаюсь найти мастера. При виде статуи Вишну в Ман-Мандире люди будут испытывать восторг и священный трепет.

— Вы истинный поэт!

— Нет, это ты — сама поэзия, ты вечно пробуждаешь во мне возвышенные чувства!

— Сама поэзия — это наяк Байджу, — произнесла Мриганаяни.

— Теперь его называют Байджу Баерой [208] Баера — безумный . Да оно и понятно: поэзия не может не быть безумной. И ты — моя поэзия — только подтверждаешь эту истину.

— Если я безумная, то кто, по-вашему, тот человек, который хочет заставить холодный камень зазвучать дивной музыкой и расцвести улыбкой?