Ольга Гурьян - Обида маленькой Э

Хэй Мянь опустил на колени «Пеструю одежду храбреца» — куртку с узкими рукавами, у которой подшивал он двойную оборку на подоле, распустившуюся от прыжков, полетов и кувырканий носившего ее актера. Несколько времени сидел он молча и наконец с убеждением проговорил:

— Женщина, я не встречал подобную тебе. Счастливый человек твой муж. Поневоле позавидуешь.

— Я вдова, — ответила Сюй Сань, опустив голову.

— Я очень этому рад! — воскликнул Хэй Мянь и, растерявшись, уронил ножницы.

Сюй Сань не ответила, а Хэй Мянь, шаря по полу в поисках ножниц, не сводил глаз с ее лица и продолжал:

— И дочка у тебя воспитана в послушании и уже сейчас хорошая рукодельница. Почему бы тебе вновь не выйти замуж? Человек, которого ты выберешь, будет добрым отцом твоей девочке, и, если сам он усердно и честно трудится и с такими золотыми руками, как у тебя, мы могли бы жить в достатке и довольстве.

— Люди осуждают вдову, вторично вышедшую замуж, — ответила Сюй Сакь. — Прошу вас не говорить об этом.

Хэй Мянь, вздохнув, замолчал. Сюй Сань тоже молчала, вздыхая. Но Маленькой Э наскучила тишина, и она запела:

В это время вошли Гуань Хань-цин и Погу-барабанщик.

— Голос чистый и звонкий! — воскликнул Погу. — Иди сюда, девочка. Я проверю твой слух.

Тотчас достал он хуцинь и, извлекая укрепленным меж струн смычком звуки различной высоты, заставил Маленькую Э повторять их.

— Есть и голос и слух. Можно предсказать хорошую будущность.

— Лицо выразительно и тело гибкое, — подтвердил Гуань Хань-цин. — Эта девочка рождена быть актрисой, и я напишу для нее пьесу.

— Эта девочка может стать хорошей вышивальщицей, — вмешался Хэн Мяиь, — если она пойдет по стопам своей добродетельной матери.

— Как можно сравнивать вышивание и пение! — закричал сердито Погу. — Девочка, попробуй взять вот эту ноту!

— Она рождена играть красавиц древних времен! — воскликнул Гуань Хань-цин. — Девочка, попробуй пройдись. Правой ногой переступай через левую, левой накрест через правую. Выверни слегка пяточку, чтобы виден был кусок подошвы. Не мешает этой девочке сшить туфли! Вот так, тело чуть-чуть наклони влево. Правую руку, округлив, выдвинь вперед, левую округли назад на уровне талии. Покачивайся справа налево, слева направо. Вот походка красавицы!

— Извините меня, господа, что осмеливаюсь вмешаться, — спокойно прервала Сюй Сань. — Я ее мать, и мне надлежит решать ее судьбу. Эта девочка из почтенной семьи, и я стремлюсь отвести ее к дяде — брату моего отца, который живет в Линьани за воротами Цяньтан, в переулке у знаменитого ресторана «Рыбная похлебка пяти сестер Сун». И я надеюсь, что из моей девочки вырастет скромная женщина, соблюдающая все четыре правила поведения. И нельзя ее назвать красавицей, потому что она похожа на меня, и у нее самое обыкновенное лицо. Кроме того, ей следует пришить эти пуговицы, петли и завязки, а не ходить по комнате, кривляясь подобно актрисе.

Погу сердито охнул, Хэй Мянь ухмыльнулся, а Гуань Хань-цин засмеялся так переливчато, звонко и долго, что Сюй Сань сперва ПО краснела от стыда за свои невежливые слова, а потом тоже рассмеялась. Маленькая Э запрыгала и завизжала от смеха, Хэй Мянь не смог удержаться и захохотал басом, а Погу фыркнул отрывисто, будто бил в кожаный барабан.

Когда Лэй Чжэнь спрашивал Гуань Хань-цина, скоро ли будет написана обещанная ему еще в Ханбалыке великолепная пьеса, Гуань Хань-цин сердился и говорил:

— Оставь меня, пожалуйста, в покое. Сам ты прервал мою работу на полслове, не дал закончить, а теперь пристаешь ко мне. Когда хочу, тогда и кончу. Мне весело играть шутов, и не хочу делать ничего другого. Отстань от меня! Не могу я писать, когда ни не мгновение нет ни досуга, ни покоя. Вот, когда поедем по каналу.

«… Когда поедем по каналу.» — мечтали актеры. Все они устали трястись по дорогам, ночевать то за сценой, то в постоялых дворах и хотелось, хоть временно, хоть ненадолго, иметь определенный, свой собственный угол, подобие дома, домашней жизни, домашнего уюта. Все повторяли в радостном ожидании: «Когда поедем по каналy…»

«…По каналу, — с беспокойством думала Cюй Сань. — Уж мне-то не придется ехать. На лодку меня, наверно, не возьмут, и без меня будет тесно. И так уже сколько времени терпели они, сами бедняки, лишний рот и бесполезную обузу».