Леонид Дайнеко - Тропой чародея

— Здесь вы найдете хлеб и квас, — промолвил рахман. — Ждите… — И исчез. Ядрейка и Ульяница если на дубовую скамью, а Беловолод подошел к окошку, затянутому бычьим пузырем, и какое-то время стоял в глубокой задумчивости.

— Почему у них все окна круглые? — спросил он наконец то ли у Ядрейки, то ли у самого себя.

— У них, видишь, и столы круглые, и двор тоже, — сказал Ядрейка. — И когда они собираются вместе, а собираются они каждое утро, то становятся только кругом.

— Почему?

— А ты видел, какое на небе солнце?

— Круглое.

— Ну вот… — Ядрейка улыбнулся.

Беловолод с удивлением посмотрел на рыболова, не понимая, серьезно тот говорит или шутит. Хотел продолжить разговор о том, что его заинтересовало, но рыболов, кажется, не был расположен к разговорам. Он пригласил Ульяницу к столу, налил из глиняной корчаги в деревянный кубок и протянул ей:

— Пей на здоровье, боярышня дорогая, пей! Вскоре в хатку заглянул совсем молоденький желтоголовый рахман. Остановился на пороге:

— Мир вам, люди, что за любовью пришли, — и после паузы добавил: — Идите за мной. Вас ждет Добрый.

Они — все трое — встали и послушно направились за молоденьким рахманом. По дороге, улучив момент, Беловолод шепнул на ухо Ядрейке:

— Ты говорил, что у них нет имен. Но, видишь, есть Добрый.

— У них есть не только Добрый. У них есть и Гневный. А у остальных одно имя — рахман, — объяснил Ядрейка. — Но, прошу тебя, молчи, не рассуждай и только отвечай на вопросы, которые тебе будут задавать. Здесь любят молчаливых людей.

Желтоволосый рахман подвел их к строению с круглыми окошками, поклонился и исчез, как и его предшественник, К Беловолоду, Ульянице и Ядрейке уже шел, раскрыливая короткие сухонькие ручки, седобородый старик. Одет он был, как и все рахманы, только в отличие от них на шее носил серебряный обруч с нанизанными на него зелеными дубовыми листьями.

— Мир вам, люди, что,за любовью пришли, — тонким голосом промолвил старик.

— Мир тебе, Добрый, — ответил, поклонившись, Ядрейка.

Беловолод и Ульяница поклонились тоже.

У Доброго были светлые, с мягкой искринкой глаза. Кожа на лице и на руках потемнела от солнца и ветра. В его шелковистой седой бороде запуталась, ползала пчела. Ульянице вдруг захотелось взять желто-золотую пчелу пальцами, голой рукой. Она почему-то была уверена, что пчела не ужалит ее.

Напротив строения рос молодой кучерявый дубок, окруженный широкой, затертой до блеска лавкой. Добрый сел на лавку, сложил на коленях загорелые руки, пригласил гостей тоже сесть. Помолчав немного, спросил:

— Беда или радость привела вас к нам?

— Беда, — волнуясь и краснея, ответила Ульяница.

Добрый внимательно посмотрел на нее и тихим, ровным голосом продолжал:

— Ты хочешь дать жизнь живому? Почему же ты стыдишься сказать об этом вслух? Разве ты хочешь что-то украсть? Ты хочешь подарить миру новую жизнь, частицу своей плоти. Но если твое дитя станет рабом? Не проклянет ли оно тебя, женщина? Ты думала об этом?

— Мое дитя не станет рабом, — взволнованно проговорил Беловолод и поднялся с лавки.

— Садись, — мягко сказал Добрый. — Я спрашиваю не у тебя, а у женщины. Ты должен молчать, ибо в страданиях родит она, а не ты и ей всегда больнее за свое дитя. Откуда твоя уверенность, что дитя не станет рабом? Посмотри, какой мир окружает нас. Князья и бояре грызутся между собой, христиане убивают поганых, и, наоборот, из степей и болот приходят невиданные раньше дикие племена, чтобы забрать то, чего они не сеяли. Человек, родившийся свободным, в любое время может проснуться с рабским ошейником на шее.

— Мое дитя не будет рабом, — упрямо повторил Беловолод.

Добрый, будто не услышав его, продолжал:

— Я видел, как храбрые мужья, сломленные рабством, покорно вытирали влагу любви с тех лож, на которых хозяева-завоеватели миловались с их женами. Миловались на глазах у храбрых мужей. Ты видел такое? И я убежал в пустыни, в леса, в непроходимые болота. Я начал чураться женщин, потому что хотим мы того или не хотим, а в присутствии женщины душа смягчается и слепнет и мы начинаем думать о свадебное одре, о вечности своего рода, о детях. Самому себе и богу я дал страшную клятву, что никогда — слышишь? — никогда не сойдусь с женщиной, чтобы зажечь огонь новой жизни. Лучше я буду, как Онан, сын Иуды, заниматься рукоблудием и живое семя свое бросать на землю, чем нарожу раба.

— Христос такому не учит, — тихо сказал Ядрейка.

— Потому что Христос никогда не был рабом. Он был хозяином своей души и тела. «Блаженны те, что плачут, ибо они утешатся». Так сказал, так учил Христос. Неужели наши очи сотворены только для слез? Для чего же тогда светят звезды и сияет солнце? Разве не в человеческих глазах они хотят покинуть свои лучи?