Иван Вазов - Под игом

Хлопнула калитка, и доктор выглянул в окно. По двору шел Бырзобегунек. На нем был вылинявший и потрепанный костюм, когда-то подаренный ему Огняновым, кепи с золотым галуном, физиономию его украшали пышные рыжие бакенбарды. Правая рука его была согнута и висела на перевязи из белого платка, узлом завязанного на шее. Бырзобегунек шел медленно и осторожно, вероятно, из боязни повредить больной руке резким движением. При каждом шаге его страдальческое лицо искажалось от боли. Войдя в комнату доктора, он внимательно осмотрелся и бросил перевязь на кровать.

— Доброе утро, братец! — проговорил он, протягивая руку хозяину.

Доктор крепко сжал раненую руку гостя, но тот и не поморщился. Дело в том, что ранение Бырзобегунека было выдумкой: оно было призвано оправдать его частые визиты к доктору.

— Что нового? — спросил Соколов.

— Вчера поздно ночью приехал Каблешков. Остановился у меня, — ответил Бырзобегунек.

— Нужно с ним повидаться! — воскликнул доктор.

— Его сейчас лихорадит. Всю ночь пролежал в жару.

— Ах, бедняга!

— И не говори! Да еще не хочет лежать спокойно; продиктовал мне три длинных письма и велел отправить их сегодня же. Вот какой он! А ведь в чем душа держится! Кашель его прямо замучил…

— Пойду посмотрю его, — сказал доктор, хватаясь за свой фес.

— Не надо, сейчас он спит… Но он поручил мне к вечеру созвать комитет, и сам придет на заседание…

— Нельзя! Ему надо лежать.

— Пойди уговори его! Ты же знаешь, что это за упрямец… Так вот, созови членов комитета.

— Хорошо, оповещу всех.

— А сто золотых достали? — спросил Бырзобегунек шепотом.

— На покупку оружия? Достали. Сегодня деньги принесут ко мне.

— Браво, Соколов, ты молодчина! — воскликнул фотограф.

— Молчи!

— Ас каких пор у тебя эта штучка? — громко спросил доктора Бырзобегунек, вытащив у него из-под жилета блестящий кинжал и размахивая им.

— Иван Венгерец сделал… У него от заказов отбою нет…

Хорош, а?

Бырзобегунек заметил, что на кинжале что-то выгравировано.

— «С или С»… Что это значит?

— Отгадай!

— «Соколов или Стефчов»? — спросил Бырзобегунек, улыбаясь.

— «Свобода или смерть»! — с пафосом ответил доктор и, уязвленный упоминанием о Стефчове, добавил: —Теперь не до Стефчова-Мефчова и прочей подобной дряни, любезный друг… Нам теперь некогда думать ни о Стефчове, ни о личных прихотях, ни об оскорбленном самолюбии… Кто идет убивать тигра, тому не до червяка… Знай, что я забыл обо всем этом… Кто готовит революцию, тот обо всем забывает…

Бырзобегунек бросил на него лукавый взгляд.

В голосе доктора звучало раздражение; он, конечно, ничего не забыл, да и нелегко ему было забыть. Удар, нанесенный его сердцу или самолюбию, был слишком тяжел. Правда, боль в еще не зажившей ране на время притуплялась лихорадочной подготовкой к восстанию. Целиком поглощенный его, доктор находил в ней забвение. В опьянении этой работой он становился нечувствительным к душевным мукам, как пьяница, который топит горе в вине. Но как только наступали минуты отрезвления и раздумья, горькие мысли снова пробуждались в его душе и, как ядовитые змеи, жалили, жалили немилосердно.

Появление Кандова, вошедшего во двор, положило конец неловкому молчанию и отвлекло внимание доктора.

— Что он за птица, этот господин? — спросил Бырзобегунек.

— Кандов, студент одного русского университета.

— Это я знаю, но что он за человек?

— Философ, дипломат, социалист, нигилист… и черт знает что еще… Одним словом, у него тут не в порядке…

И Соколов приложил палец ко лбу.

— Он не выражает желания принять участие в народном деле?

— Зачем это ему? Он поедет в Россию получать свой дипломишко, — сказал доктор сердито.

— Уж эти мне ученые вороны! Вот кого я не терплю! — воскликнул Бырзобегунек. — От человека с дипломом не жди человечности… Таким не нужны ни народ, ни свобода… Подавай им комфорт, семейное счастье, домик и благоразумный покой! Не для того ведь они годами корпели над книгами, чтобы, приехав в Болгарию, бунтовать и самим лезть в Диарбекир или на виселицу!

— Неправда, Бырзобегунек, у тебя самого есть диплом!

— У меня? Избави бог!

— Да, у Бойчо тоже не было… — проговорил доктор.

— Будь у меня диплом, и я сделался бы таким же ослом, как они… Да вот взять хотя бы тебя: получи ты диплом врача в каком-нибудь медицинском учебном заведении, не в албанских: горах, ты думал бы о гонорарах, а не о восстании…