Иван Вазов - Под игом

— Как бы они не пошли другой дорогой.

— Этого не бойся, — успокоил его Остей, — другой дороги нет; только если назад повернут! Ну, а тогда дай нам, боже, силы, — догнать их будет нелегко.

Боримечка стоя всматривался в даль.

— Кто-то идет, — проговорил он и показал рукой на восток.

Все посмотрели в ту сторону. По дороге, извивавшейся между деревьями, двигались два человека.

— Они верхом! — с досадой воскликнул Огнянов.

— Это не наши, — сказал Спиридончо.

— Наши пешие, — заметил Остен.

— Будь оно неладно!..

Огнянов волновался, даже сердился; он не отрывал глаз от всадников, ехавших рядом. А те уже приблизились на расстояние шагов в сто.

— Наши! — радостно воскликнул он. — Наши!

— Они! И я их узнал по плащам и по рожам, — проговорил кто-то. — Вон тот — одноглазый…

Держа ружья наготове, все смотрели на полицейских, а те спокойно ехали по дороге, приближаясь к отряду.

— Узнаю коня Цанко, — сказал Спиридончо.

— Под другим мой конь, — добавил Огнянов.

— Забрали силой.

Но радость Огнянова сразу же омрачилась: он понял, что всадникам нетрудно будет спастись бегством… Значит, действовать открыто, и пускать в ход ножи невозможно. Необходимо стрелять из засады, а гром выстрелов может погубить отряд… Да и коней жалко…

— Будь что будет, — прошептал Огнянов.

— Ружья на изготовку!

— Ребята, смотрите в оба, как бы не испортить все с самого начала.

— Когда подъедут к вязу, стрелять! — сказал Остен.

— Я беру одноглазого, — отозвался Боримечка.

— Боримечке и Сииридончо — одноглазый, мне и учителю — другой, — скомандовал Остен.

Всадники поравнялись с вязом.

Из кустарника высунулись ружейные стволы, и дружный залп разорвал тишину. Сквозь пороховой дым товарищи увидели, как один турок свалился с коня, а другой сполз набок и повис на стременах.

Кони шарахнулись в сторону и остановились.

— Учитель, кто из них убил моего отца? — спросил Данаил, первым выскочив из засады.

— Одноглазый, тот, что упал.

Данаил бросился к дороге. Мгновенно добежав до нее, он вонзил ятаган в грудь убийцы своего отца.

Когда к нему подошли товарищи, он, как безумный, все еще колол турка. Сейчас он походил на хищного зверя. Турок, еще живой, был весь искромсан. Глубокий снег вокруг пропитался кровью, и кое-где она стояла лужицами.

Огнянов вздрогнул от ужаса и отвращения при виде этой бойни. Он, пожалуй, вмешался бы, будь это не Данаил, а какой-нибудь трус, но брат Петра был храбрец, и только неудержимая жажда мести могла толкнуть его на дикую расправу. Огнянов подумал:

«Месть зверская, но оправданная и богом и совестью. В наше время жестокость необходима… Целых пять столетий болгарин был овечкой, пусть теперь будет зверем. Люди уважают козла больше, чем овцу, собаку — больше, чем козла, кровожадного тигра — больше, чем волка и медведя, а сокола, что питается падалыо — больше, чем курицу, из которой приготовляют изысканные кушанья. Почему? Потому что видят в них олицетворение силы, а сила — это и право и свобода… Как бы ни изощрялись философы, природа остается такой, как она есть. Христос сказал: «Если тебя ударят по правой щеке, подставь левую». Это божественное изречение, и я преклоняюсь перед ним. Но мне больше нравится Моисей, который говорил:

«Око за око, зуб за зуб!» Это естественно, и этому завету я следую. Жестокий, по священный принцип, и его мы должны положить в основу пашей борьбы с тиранами… Быть милостивым к немилостивым так же подло, как ожидать милости от них…»

Поглощенный этими волнующими мыслями, такими же страстными и беспощадными, как то, что он сейчас наблюдал, и противоречащими его гуманной натуре, Огнянов стоял над трупом и, словно в каком-то забытьи, смотрел, как снег постепенно засыпает лужи крови, изрубленное тело и окровавленные лохмотья.

И вдруг он заметил в этом кровавом месиве монисто из мелких золотых монет. Огнянов указал на него Спиридончо.

— Подними, отдашь какому-нибудь бедняку, чтобы он купил себе чего-нибудь вкусного к рождеству.

Спиридончо поднял монисто концом шомпола.

— Проклятый, какого болгарина он обобрал?.. Смотри, смотри, да это же Донкино монисто!.. Оно и есть! — воскликнул пораженный и растерявшийся Спиридончо.

Он был женихом Донки.

— Очевидно, девушка выкупила отца, — сказал Огнянов.

— Но от мониста осталась только половина… другую, наверное, отрезали, и она в этой падали.