Иван Вазов - Под игом

Цанко поплелся было к двери, чтобы выполнить приказание, но второй полицейский крикнул ему:

— Постой, а девок куда упрятал?

— Все разошлись по домам, уже поздно, — ответил Цанко, с которого хмель совсем уже соскочил.

— Ступай приведи их: пускай доужинают… да нам поднесут водочки. Зачем ты их прогнал?

Цанко испуганно смотрел на него.

— Где твоя дочь?

— Уже легла, господин.

— Подними ее, пусть угостит нас, — сказал одноглазый, сушивший у огня свои обмотки, от которых поднимался пар и шел тяжелый запах.

— Не пугайте мою дочку, господин, — умоляющим голосом просил Цанко.

Вошел староста и со смиренным видом стал перед турками.

— Свинья! Заставил нас, как нищих, стучаться в двадцать дверей! Насилу привел сюда! Чего вы прячете своих…

И он назвал деревенских девушек скверным словом.

Болгары отмалчивались: ко всему этому они привыкли. В эпоху рабства родилась унизительная пословица: «Повинную голову меч не сечет». Цанко молил бога только об одном — чтобы эти люди не трогали его дочери.

— Ну, хозяин, — начал одноглазый, — значит, вы готовитесь к бунту?

— Нет, господин, — смело ответил Цанко.

— А зачем здесь валяется кинжал? — сказал другой полицейский, коротыш, подняв кинжал, забытый Петром Овчаровым на половике.

— Так вы не готовитесь к бунту, нет? — ехидно усмехаясь, спросил одноглазый.

— Нет, господин, мы мирные подданные султана, — ответил Цанко с напускным спокойствием. — Кто-нибудь из гостей обронил этот кинжал…

— Чей он?

— Не знаю, господин.

Полицейские принялись рассматривать кинжал и увидели, что на нем выцарапаны какие-то слова.

— Что здесь написано? — спросил один из них хозяина. Тот нагнулся; на одной стороне клинка, близ тупого его края были выцарапаны завитушки и слова «Свобода или смерть», на другой — имя владельца кинжала.

— Тут виноградные лозы нарисованы, — солгал Цанко. Одноглазый полицейский ударил его грязным царвулем по лицу.

— Ты, гяур, думаешь, что если у меня один глаз, так я уж совсем слепой?

Ответ Цанко только укрепил подозрения полицейских.

— Староста, иди сюда!

Вошел староста, неся на противне раскатанное тесто, чтобы спечь у Цанко в доме пирог. Увидев в руках полицейского обнаженный кинжал, он вздрогнул.

— Прочти, что здесь написано!

Староста нагнулся, прочел надпись про себя и выпрямился в смятении.

— Что-то плохо разбираю, господин.

Полицейский схватил плеть и ударил его. Она со свистом рассекла воздух и два раза обвилась вокруг шеи старосты. По щеке его потекла струйка крови.

— Проклятый народ! Староста молча вытирал кровь.

— Читай, или я тебе этот кинжал в горло всажу! — заорал полицейский.

Перепуганный староста понял, что делать нечего, нужно подчиниться.

— Петр Овчаров, — прочел он, умышленно запинаясь.

— Ты его знаешь?

— Наш, деревенский.

— Он пастух, этот Петр? — спросил одноглазый, очевидно немного понимавший по-болгарски.

— Да, господин, — и староста вернул ему кинжал, мысленно благодаря святую троицу, что удалось умолчать о других страшных словах, выцарапанных на клинке. Но благодарить было рано.

— Посмотри с другой стороны! — приказал полицейский. Староста снова наклонился над кинжалом; ему было страшно, и он медлил в нерешительности, но, увидев правым глазом, что коротыш приготовился снова ударить его плетью, сказал:

— «Свобода или смерть» написано, господин. Одноглазый подскочил.

— И свобода, да? — ухмыльнулся он зловеще. — Кто делает эти кинжалы? Где пастух Петр?

— Да где же ему быть, господин? Дома.

— Ступай позови его… Староста направился к двери.

— Погоди, дурак, и я пойду с тобой!

И, накинув на плечи плащ, коротыш вышел вместе с ним.

— Так-то лучше, Юсуф-ага, у гяуров что пастух, что разбойник — одно и то же.

Тем временем Цанко пошел к жене, которая готовила туркам еду, осыпая их проклятиями:

— Разрази их господь! Чтоб им все кишки разорвало! Чтоб они змеиной костью подавились и лопнули! Чтоб они ядом отравились! И я должна готовить им мясо перед самым рождеством!.. Откуда взялась эта нечисть? Весь вечер испортили, напугали до полусмерти!..

Вошла Донка, бледная, перепуганная.

— Донка, иди, доченька, ночевать к дяде, только лезь через плетень, не ходи по улице, — сказал Цанко.

— И где только их выкопал этот Дейко? На прошлой неделе тоже привели к нам двоих, — причитала хозяйка.

— А что он может поделать? — отозвался Цанко. — Куда только он их ни водил, а они сюда захотели: песни услышали… Старосте тоже по шее надавали.