Иван Ботвинник - Скиф

Ир заменил ей сына. Она стирала и чинила его лохмотья, приносила под одеждой целебные мази, утешала больного. Часто, прижав обритую голову юного раба к иссохшей груди, напевала ему колыбельные песни, те самые, что двадцать два года назад пела над колыбелью сына.

— Аридемций, — переделав имя варвара на свой лад, позвал римлянин. — Почеши мне спину!

Аридем молча продолжал стоять у входа в палатку.

— Э-э-э, — Титий перевернулся на циновке и лег на живот. — я говорю: почеши спину…

— Не умею.

— Аридемций!.. Скотина упрямая, позови Муция.

Приходил Муций. Титий не знал, куда усадить друга, чем угостить его. Для Муция еще с обеда приберегались лучшие кусочки, Титий покупал дружку красивые браслеты, заставлял своих рабов чистить его доспехи, сам расчесывал кудряшки юного земляка-новобранца.

Муций манерничал, вздыхая, жаловался на тяжесть походной жизни и распоряжался добром друга, как собственным.

Рабов они поделили. Потом Муций нашел, что одного хватит для обоих, а остальных надо продать. Муций настаивал, чтоб друг избавился от Аридемция.

— Чем тебе мой Аридемций не угодил? — цедил сквозь зубы Титий. — Сильный, толковый!.. Я застрял в болоте, он одной рукой вытащил.

— В другой раз он не повторит такой ошибки, — огрызнулся Муций.

— Я Аридемция не обижаю. — Титий прикоснулся к плечу друга. — Ты все недоволен, что меня никак центурионом [13] Центурион — у римлян командир центурии — пехотного подразделения в 60–120 человек. не назначат? А я тебе говорю, что даже простой легионер выше здешних вельмож. Я одному такому сирийскому властелину на голову плюнул. И ничего!

— Врешь!

— Ты не веришь, потому что ничего не видел, а я скоро ветераном стану, двадцатый год воюю. В Иберии был, в Африке. Да… Провожал я нашего Цинция к царю Антиоху. Там смотр нам делали. Антиох за нашим трибуном ковылял. Космы длинные, по плечам падают, лоб золотой диадемой перевязан, одежек, что на луковице, и все — пурпур, золото, а за ним свита — такие же болванчики, как он. Такое великолепие, даже досада меня взяла. Я набрал полный рот слюны и, когда они проходили мимо, самому важному его вельможе на голову… украшение. Ну, тут гам, шум… Кто посмел? Антиох вопит: «Казнить!» А Цинций отвечает: «Надо узнать, что побудило легионера так поступить». Я признался, что меня толкнула любовь к свободе и ненависть к тиранам. Трибун поясняет скотине: «Не могу казнить римлянина за столь высокие республиканские чувства». Антиох пищит: «Пусть извинится!» Тут Цинций рассвирепел: «Чтобы квирит извинялся перед варваром?!» И пришлось самому Антиоху извиняться. Мне, правда, потом полсотни горячих всыпали, но зато Цинций после наказания кошелек подарил, вот и все.

— Не пустой? — хихикнул Муций.

— Не пустой… Мы его всей декурией пропили. — Титий вздохнул. — Никогда не разбогатею. Не держатся у меня денежки…

— Вельможе на голову плюнуть посмел, — Муций недовольно поджал губы, — а дружкам-пьяницам отказать не отважился…

— Не устоял, — покаялся Титий. Ведь не мог же он признаться, что никакому вельможе на голову не плевал и никакой трибун кошелька ему не дарил, а всего-навсего, когда Антиох и его свита уже были далеко, доблестный квирит показал им в спину самую что ни на есть обыкновенную фигу…

Взбалмошный и веселый Титий не угнетал рабов излишним трудом, на стоянках помогал разбивать палатку, учил петь лагерные песни, довольно часто отпускал гулять в соседние местечки. Правда, с одним условием — принести оттуда чего-нибудь съестною. Как добудешь это съестное — твое дело.

По всей Италии пронесся слух, что вечно недовольные, неблагодарные варвары Востока готовятся напасть на Рим.

Тщедушный, сухой, но громогласный Катон, подражая своему знаменитому прадеду, бесновался в Сенате:

— Уничтожать, уничтожать варваров…

Легат, начальник лагеря, третий день был в беспамятстве от какой-то страшной тропической лихорадки, и легионом фактически командовал военный трибун Цинций Руф.

Он и получил тайное указание от самого Мурены, наместника Суллы в Азии, привести легион в боевую готовность.

Честолюбивый и неглупый, Цинций ждал только первых битв, чтобы заслужить травяную корону — высшую боевую награду военачальника римской армии.

Он ревностно принялся за дело. Особенно наседал на новобранцев. Еще до зари горнист поднимал гастатов — молодежь, пока не бывавшую в больших сражениях, и в утренних предрассветных сумерках начинались Марсовы игры.