Гор Видал - Император Юлиан

- А вот Эсхил, - бесцеремонно ткнул неокиник пальцем в роспись. Из вежливости я бросил взгляд на изображение бородатого воина, который ничем не отличался от остальных, если не считать знаменитого имени, начертанного у него над головой. Великий драматург изображен в поединке с персом. Хотя он сражается не на жизнь, а на смерть, его хмурое лицо обращено к зрителю, будто он вещает: "Я знаю, что бессмертен!"

- Живописец переоценил свои силы, - безразличным тоном заметил я, зная наверняка, что сейчас мой новый знакомый попросит денег, и приготовившись отказать.

Киник ухмыльнулся; по-видимому, он предпочитал воспринимать мое равнодушие как благосклонность. Он постучал по стене, и кусочек штукатурки с росписью, кружась, медленно упал на землю.

- Когда-нибудь все это исчезнет, и кто тогда узнает, как выглядела битва при Марафоне?

На этот раз в моей памяти что-то шевельнулось, его голос показался мне знакомым, но лицо пока ничего не говорило. Решив, что мы уже подружились, киник от росписи перешел ко мне. Я только что приехал в Афины? Да. Я ученик? Да. Я киник? Нет? Ну, зачем же так страстно? (Тут он улыбнулся.) Он и сам одевается киником только из-за бедности. Когда он сообщил мне эту поразительную новость, мы уже поднялись по лестнице и оказались около храма Гефеста. С высоты холма, на котором стоит храм, открывается прекрасный вид на агору, и при свете полуденного солнца можно рассмотреть город с окрестностями как на ладони, видны даже темные окошки домов, облепивших подножие Гиметта.

- Красивый вид, - сказал мой новый знакомый, и в его устах даже эти простые слова прозвучали как-то двусмысленно. - Хотя, впрочем, красота…

- Абсолютна! - оборвал я его. Затем, желая избавить себя от его кинической болтовни, я резко повернул и вошел в заброшенный парк при храме. Парк зарос сорной травой, а вид обветшалого храма наводил печаль. Но хорошо, что, по крайней мере, галилеяне не превратили его в свой склеп. Уж лучше храму лежать в руинах, чем быть оскверненным. Еще лучше, впрочем, его восстановить.

Мой спутник спросил меня, не хочу ли я есть. Я ответил отрицательно, но он понял это как согласие (он, кажется, вообще слышал только себя) и предложил зайти в таверну неподалеку, выразив уверенность, что мне там понравится, поскольку в этой таверне собирается "самая лучшая публика из учеников". Его наглость меня позабавила, и, все еще мучаясь вопросом, где я слышал этот голос, я последовал за ним и оказался в раскаленных переулках квартала кузнецов. Воздух в кузницах казался голубоватым, молоты с грохотом били по наковальням и высекали из раскаленного железа снопы ослепительных искр, разлетавшихся во все стороны, как хвосты комет.

Таверна, куда меня привели, оказалась низеньким строением с просевшей крышей, на которой от времени и непогоды недоставало доброй половины кровли. Чтобы войти, пришлось низко пригнуться. Внутри таверны также пришлось нагибаться, чтобы не стукнуться ненароком в полутьме о балки, подпиравшие низкий потолок. Мой низкорослый спутник этих трудностей не испытывал. Я поморщился; в нос ударил тяжелый запах прогорклого масла, кипевшего в горшках на очаге.

В комнате стояли два длинных, грубо сколоченных стола. Возле них теснились на скамейках около дюжины молодых людей, а сзади был вход в унылого вида двор с засохшей оливой - на фоне беленой стены ее ствол и ветви казались нарисованными серебром.

Большинство присутствовавших оказались знакомыми моего спутника. Все они были неокиниками - необразованный сброд: шумные, бородатые и чванливые. Они бодро приветствовали нас в своей обычной непристойной манере. Мне сразу стало не по себе, но я решил пережить это приключение до конца. Разве не об этом я мечтал: быть таким же, как все, даже если "все" - это неокиники? И вот наконец такой редкостный случай мне представился, по крайней мере, так мне казалось. Меня спросили, кто я, и мой знакомый ответил за меня: "Не киник"; все добродушно расхохотались. Услышав, что я только что прибыл в Афины, они тотчас же стали наперебой зазывать меня на лекции к своим учителям, но мой спутник пришел мне на помощь. "Он уже занят. Учится у Проэресия". Его слова меня поразили: я ни словом не обмолвился о Проэресии, а между тем я приехал в Афины именно ради него. Откуда мог знать первый встречный о моих намерениях?

- Мне все о тебе известно, - сказал он таинственно. - Я читаю мысли и предсказываю будущее. - Тут его перебил один из юношей. Он потребовал, чтобы я сбрил бороду, иначе меня могут принять за неокиника и своим благопристойным поведением я им испорчу репутацию. Такие вот были шуточки в этой таверне. Высказывалась также идея, не следует ли отнести меня в городские бани и хорошенько поскрести - в афинской Академии это обычный обряд посвящения для новичков, которого я решил любыми средствами избежать. В крайнем случае, я готов был даже обвинить их в оскорблении величия!