Гор Видал - Император Юлиан

Признаюсь, под конец я уже не мог больше терпеть и просто рычал. Оривасий обожает доводить меня до белого каления. Он хладнокровно перечисляет одну за другой подробности и следит, как у меня на лбу вздуваются жилы, а когда я готов от гнева крушить все вокруг, он хватает меня за руку и советует поберечься, не то меня вот-вот хватит удар. Что ж, так оно когда-нибудь и будет.

Я хотел немедленно разогнать гвардию доместиков, но Оривасий посоветовал лучше делать это постепенно, тем более что во дворце творится кое-что похуже.

- Похуже? - Я возвел очи к Гелиосу. - Я понимаю, солдаты - это далеко не философы, все они воруют, что поделаешь? Но перины, любовные песни…

- Дело не в солдатах, а в евнухах. - И он замолчал, кивнув в сторону секретарей. Хотя они и присягали хранить государственную тайну, чем меньше кругом ушей, тем лучше.

- Потом, - прошептал Оривасий.

Вдруг снизу послышался страшный шум, и в кабинет ворвался запыхавшийся гофмаршал:

- Государь, депутация из Египта смиренно молит преклонить слух…

Тут внизу так загрохотало, будто во дворец ворвались бунтовщики.

- И часто у вас такое происходит?

- Государь, просто египтяне…

- Народ шумный?

- Да, государь.

- И преторианскому префекту с ними не сладить?

- Именно так, государь. Он сказал, что ты не сможешь их принять, и… - Снова послышались визгливые вопли и грохот бьющейся посуды.

- Египтяне всегда так себя ведут, гофмаршал?

- Частенько, государь.

Слова гофмаршала меня позабавили, и я спустился вслед за ним на первый этаж, в зал для приемов преторианского префекта. Когда я уже был готов переступить порог, невесть откуда появилось не менее дюжины слуг. Один поправил мне прическу, другой - бороду, третий расправил складки плаща, а еще кто-то водрузил на голову диадему. Затем гофмаршал и окружавшая меня немалая свита отворили дверь, и я, чувствуя, что становлюсь похожим на Констанция, вошел в приемную.

Следует заметить, что вообще среди моих подданных египтяне действительно самые докучливые… да и в частности тоже. Они заслуженно пользуются дурной репутацией. Особенно они любят сутяжничать. Иногда семья, только чтобы всем досадить, готова судиться хоть сто лет. Депутация, которая явилась сейчас ко мне на прием, сначала прибыла к Констанцию в Антиохию. Там они его не застали и бросились за ним в Мобсукрену, но тут его избавила от них милосердная смерть. Услышав, что в Константинополь скоро прибудет новый император, они, не теряя ни минуты, направились ко мне. На что же они жаловались? Тысяча претензий к нашему наместнику в Египте.

Как только я вошел, меня со всех сторон окружили люди всех цветов кожи - от белых греков до черных нумидийцев - и что-то разом залопотали, нисколько не смущаясь моим величием. Я взглянул в сторону преторианского префекта. Он, к счастью, повернул большой палец вниз, но меня происходящее уже начало забавлять.

Я не без труда заставил их умолкнуть и возопил: - Справедливость будет восстановлена в отношении каждого из вас! - В ответ раздались как радостные вопли, так и горестные стенания. По-видимому, некоторые посланники почуяли недоброе. Что-то уж слишком легко все получалось. - Но, - продолжал я безапелляционным тоном, - я не могу возместить ваши убытки здесь. Казна находится на другом берегу Босфора, в Халкедоне, и финансовые вопросы решаются только там. - К изумлению префекта, я сочинял на ходу. - Вас отвезут туда за мой счет. - От такой щедрости все египтяне так и ахнули. - А завтра я приеду к вам и тщательно рассмотрю каждую претензию. Если выяснится, что они справедливы, я буду знать, что мне делать. - Послышалось довольное урчание, под которое я благополучно улизнул из зала.

- Государь, но завтра у тебя весь день занят! - расстроился гофмаршал. - Да и казначейство не в Халкедоне. Оно здесь.

Ничего, отправьте всю эту ораву в Халкедон и предупредите лодочников, что, если они перевезут обратно в Константинополь хоть одного египтянина, пусть пеняют на себя.

Гофмаршал впервые посмотрел на меня с уважением, а египтяне еще месяц досаждали халкедонским властям и в конце концов отправились восвояси.

Приск: Обрати внимание: выше Юлиан упоминает о судах над изменниками в Халкедоне и обещает вернуться к этому вопросу позднее, но так и не возвращается. Правда, ему не представилась возможность перечитать свои записки, но я убежден: даже если бы он заметил этот пропуск, он вряд ли бы поведал об этих процессах со всей откровенностью. Юлиан отлично понимал, что они не принесли ему ничего, кроме позора.