Гор Видал - Император Юлиан

- Когда мы доехали до ключей Мобсукрены, государь уже бредил, - продолжал Алигильд. - Мы уложили его в постель. Ночью он пропотел. Утром ему, казалось, стало лучше, и он приказал выступать. Мы с неохотой повиновались. Но когда все уже было готово, он снова начал бредить. Констанций болел три дня; у него был жар, но иногда он приходил в сознание. Как раз во время одного из этих прояснений он составил завещание. Вот оно. - Алигильд протянул мне запечатанный пакет; я его не вскрыл.

- Каков он был в последние дни?

- Когда он был в сознании, он гневался.

- На меня?

- Нет, государь, он гневался на то, что ему приходится умирать в расцвете лет и оставлять молодую жену.

- Да, это тяжело, - тактично заметил я, как того требовал момент. Нужно иметь каменное сердце, чтобы не выразить сострадание умирающему, даже если это твой враг.

- Третьего ноября перед рассветом император, подобно своему отцу, попросил, чтобы его окрестили. Когда обряд совершился, он попытался сесть в постели и хотел что-то сказать, но задохнулся и умер. На сорок пятом году жизни, - добавил Алигильд, будто произнося надгробную речь.

- И на двадцать пятом году царствования, - заметил я в той же манере.

- Молись, Август, - вырвалось вдруг у Оривасия, - чтобы твое царствование оказалось столь же долгим.

Мы помолчали. Я попытался мысленно представить себе, как выглядел Констанций при жизни, и не смог. Когда умирает государственный деятель, в памяти остаются только его статуи, особенно если их так много. Я помню изваяния Констанция, но не его живое лицо, даже огромные темные глаза моего брата кажутся мне теперь пустыми овалами на ликах мраморных статуй.

- Где сейчас находится Евсевий, хранитель священной опочивальни?

- Он все еще в Мобсукрене. Двор ожидает твоих приказаний. - Голос Алигильд а впервые дрогнул. - Ты, Август, - законный наследник, - сказал он как-то неуверенно и указал на письмо, которое я держал в руке.

- В Священной консистории никто… не возражал?

- Нет, государь! - ответили в один голос Алигильд и Теолаиф. Я встал.

- Завтра вы оба возвратитесь в Мобсукрену. Членам Священной консистории объявите, что я жду их в Константинополе, и как можно скорее. Проследите, чтобы прах моего покойного брата был доставлен в столицу для погребения, а его вдове оказывались все почести, приличествующие ее сану. - Офицеры отдали честь и удалились.

Оставшись одни, мы с Оривасием вскрыли завещание Констанция. В отличие от большинства императорских посланий оно было кратким и по существу - сразу было видно, что его диктовал не адвокат.

- "По моей смерти, - говорилось в нем, - цезарь Юлиан становится законным римским императором (даже на смертном одре Констанций не устоял перед искушением подпустить мне шпильку). Он сам увидит, что я с честью исполнил свой долг государя. Несмотря на многочисленные смуты внутри страны и нашествия врагов извне, в мое царствование империя процветала, а границы ее были надежно защищены".

- Интересно, что об этом скажут в Амиде? - улыбнулся я Оривасию и стал читать дальше.

"Мы поручаем нашу молодую жену Фаустину заботам нашего благороднейшего брата и наследника. На ее содержание выделены средства по отдельному завещанию. Перед смертью мы возносим молитвы, чтобы наш благороднейший брат и наследник соблюдал это завещание, как подобает великому государю, чей долг - быть милосердным к слабым".

- Когда-то я именно это пытался сказать ему, - заметил я, помолчав, но Оривасий как-то странно на меня посмотрел.

- Он-то тебя пощадил, - сказал он.

- Да, на свою голову. - Я бегло проглядел оставшуюся часть завещания. В ней Констанций отказывал своим друзьям и приближенным различные поместья и денежные суммы. Меня особенно потрясла фраза: "Нам трудно найти нашему благороднейшему брату и наследнику более мудрого и преданного советника, нежели хранитель священной опочивальни Евсевий". Она заставила рассмеяться даже Оривасия. А закончил Констанций обращением непосредственно ко мне. "Между цезарем Юлианом и мною существовали разногласия, но, думается, оказавшись на моем месте, он поймет, что мир не так уж велик, как это казалось ему ранее, когда он еще не поднялся на эту вершину, где может поместиться лишь один человек. Он поймет также, что огромная ответственность за всех заставляет этого человека порою принимать поспешные решения огромной важности, о которых приходится впоследствии сожалеть. Императора не дано понять никому, кроме ему подобного, - мой благороднейший брат и наследник поймет это, как только поднимет державу, выпавшую из моих рук. После смерти я навечно становлюсь его собратом по пурпуру. Куда бы ни счел Господь нужным поместить мою душу, я буду наблюдать за деяниями моего брата с сочувствием и надеждой, ибо, познав все величие и мучительное одиночество, сопутствующие его новому сану, он сможет если не простить, то понять своего предшественника, желавшего только стабильности в государстве, неукоснительного и справедливого исполнения всех законов и торжества истинной веры в Бога, который дарует всем нам жизнь и к которому мы все в конце ее возвращаемся. Молись за меня, Юлиан".