Гор Видал - Император Юлиан

Однако после удачного вступления Юлиан перешел к сути дела и с яростью накинулся на Констанция. Он перечислил все его злодеяния. Он особо подчеркнул, что император бездетен (Юлиану, видимо, было неизвестно, что молодая жена Констанция Фаустина беременна). Затем, смешав с грязью евнухов, а Евсевия в особенности, он изложил нам свою биографию, причем достаточно правдиво. Свое выступление против императора он оправдывал тем, что не может полагаться на слово Констанция, ибо оно, дескать, "писано на песке" (снова штамп!). В этом месте сенаторы стали покашливать и шаркать сандалиями по полу - явный признак неодобрения.

Послание Юлиана не обсуждалось. Ареопаг мудро промолчал и перешел к другим вопросам. Никто из нас не осмелился поступить, как римский префект Тертулл, который после оглашения письма Юлиана в сенате Рима воскликнул: "Мы требуем почтения к Констанцию, который тебя возвысил!"

После заседания сенаторы молча разошлись. В то время, как и теперь, повсюду кишели осведомители. Мы с Проэресием вышли из зала заседаний вместе. Нам было известно только, что Юлиан находится где-то на Балканах, что западная часть империи вроде бы у него в руках и что Констанций движется ему навстречу с многочисленным войском. Ну как нам было поступить? К людям такого положения и общественного веса, как мы, постоянно обращаются многочисленные самозванцы и призывают встать на их сторону. Попробуй угадай, кто из них одержит верх! Вспомнить хотя бы Максима - весьма поучительная смерть, а, дружище Либаний?

Впрочем, люди нашего круга уже привыкли к неожиданным сменам власти и выработали целую стандартную схему ответа на предложения такого рода. Сначала нужно сделать вид, что ты - весь внимание, потом вспомнить: ах да, как раз сейчас у меня крайне важные дела. А под конец не ответить ни да ни нет. Именно так мы с тобой в наш бурный век сподобились дожить до столь преклонного возраста.

Как сейчас помню этот ненастный день. Дело было где-то в середине ноября. Когда мы с Проэресием вышли на улицу, было на редкость холодно, дул пронизывающий ветер, и тучи на полуденном небе казались мрачнее, чем обычно. Проэресий машинально взял меня под руку, и мы вдвоем постарались как можно быстрее пробиться сквозь толпу, собравшуюся у Толоса. Лишь когда мы миновали храм Гефеста, Проэресий заговорил:

- Ты хорошо его знаешь. Как по-твоему, что нас ждет?

- Думаю, он победит.

- Но каким образом? У Констанция армия, на его стороне народ. У твоего… то есть нашего юного ученика нет никакой серьезной поддержки, об этом свидетельствует и реакция Ареопага на его письмо.

- Он победит, вот и все, - сказал я твердо, но в душе был далеко не уверен в этом.

- Оракулы… - Но тут старик внезапно замолчал, он не хотел выдавать себя. - Зайдем ко мне.

Я согласился, так как вовсе не спешил в общество Гиппии. Мой брак, всегда несчастливый, в тот период был просто невыносим: Гиппия все еще не могла мне простить трех лет, которые я провел в Париже, хотя это давало мне возможность регулярно высылать ей деньги. Мы прожили вместе долгих пятьдесят лет во взаимной ненависти, но теперь, оказывается, не можем друг без друга жить. Такова сила привычки. Она превозмогает даже ненависть.

К моему удивлению, в доме Проэресия я увидел Макрину. После рождения сына она почти не показывалась на людях - как видно, ее торгаш-муженек не давал ей покоя ни днем ни ночью. Макрина уже чуть пополнела, но это ей шло.

- Свершилось! Он в порядке! - Макрина встретила нас в атриуме. Она была в неистовом восторге.

- Что свершилось? Кто в порядке? - раздраженно спросил Проэресий.

- Юлиан - император!

Так эта новость дошла до нас в Афинах. Очевидно, официальное извещение задержалось в пути, Юлиан же, полагая, что мы уже в курсе событий, прислал нам с Проэресием письмо, приглашая в Константинополь.

Мы все должны сейчас же явиться к императорскому двору! - захлебывалась Макрина. - Будем жить в Константинополе! Все, все! Конец Афинам. Конец неряхам-ученикам…

- Конец неряхе-мужу? - не удержался я, и Макрина замолкла. Между тем Проэресий, внимательно изучавший письмо, нахмурился.

Вот что он пишет: "Теперь я открыто поклоняюсь истинным богам, и вся армия следует мне в этом. В благодарность за дарованную мне победу я принес богам в жертву множество быков и вскоре намерен восстановить истинную веру во всей ее чистоте". - Проэресий мрачно поднял на нас глаза. - Итак, он держит слово.

- А почему бы и нет? - взвилась Макрина. - Хуже, чем при епископах, нам все равно не будет.