Дорис Лессинг - Шикаста

Единственный плюс — никто не упрекнет в эксцентричности.

К перу меня толкнула полная потеря ориентации. Я не знаю, что обо всем этом думать. Особенно о Джордже. Терпеть не могу эти их идиотские «движения». Детство какое — то. Не понимаю, как они сами воспринимают себя всерьез. Почему к ним идут, понятно. Надеются что-то выгадать. Глаза бы не глядели.

А ведь толкнул меня на эту писанину Хасан. Где он сейчас? Кто знает. Джордж уехал из Марокко без сожалений. Впрочем, трудно сказать, что он чувствует. Ведь в Марракеше он виделся с Хасаном каждый день. Я спросила его насчет Хасана, и он вздохнул. «Рэчел, ты все усложняешь», — сказал он.

Джордж еще раз съездил в Индию, теперь уже из Туниса. Ничего не рассказывал. Ольга и Симон не спрашивали. И я молчала. Бенджамин спросил, но, как обычно, иронично. На такие его вопросы Джордж не отвечает. Бенджамина тоже приглашали, но он не захотел. Однако Джордж не сторонится Бенджамина, по вечерам они ходят в кафе. Я никуда не вылезаю из дома, готовлюсь к экзаменам, долблю геополитику, геоэкономику, геоисторию….

И замечаю: я долблю, Бенджамин тоже долбит. Джордж — нимало. Он учится совершено иначе, чем мы. Куда бы мы ни приезжали, он ходит там в школу, в колледж, в университет, занимается с приходящими учителями, ездит с родителями, с Хасаном… И никаких экзаменов. А знает то же, что и мы… Да какое там «то же»! Знает гораздо больше. Месяц — и он одолел весь курс. Родители никогда не заставляли Джорджа готовиться к экзаменам. Только нас с Беном. Мать уехала на юг, там очередная эпидемия. Поэтому я обратилась к отцу.

Его мой вопрос отнюдь не застал врасплох.

— Очевидно. Джордж не нуждается в экзаменах, — ответил отец.

— Очевидно — для кого? — не унималась я.

Отец не сердился, сохранял терпение.

— И для тебя тоже, Рэчел.

И верно, я сама это видела.

— Да, вижу, не слепая. Но вот что мне интересно: кто вам с матерью сказал, что Джорджа надо учить таким образом?

— Впервые это произошло в Нью-Йорке.

— Мириам?

— Да. Первой была Мириам. Но потом и другие.

Я вдруг поняла, как это было. Так же, как когда Хасан обращался ко мне, и я сразу понимала, хотя сказано-то было всего ничего. Я поняла, что то же самое произошло с родителями. Очевидно. Мириам и кто-то еще мимоходом роняли нужные слова, которые потом проявлялись в сознании и производили нужное действие.

Дневник подсказал мне, что нужно больше узнать о Симоне и Ольге. Почему они такие? Почему они так хорошо нас понимают? Или я ошибаюсь? Во всяком случае, у меня нет никого из знакомых, кто бы так хорошо все понимал. Почему они так много времени уделяли нашему образованию? Другие родители отнюдь не такие.

Я направилась за разъяснениями к отцу. Он работал с бумагами. Я постучала, вошла в спальню. Он сидел за столом, на столе документы.

— Минуту, Рэчел.

Он дописал абзац, поднял голову.

Я уселась на кровать, чтобы лучше видеть его лицо. Настроилась я решительно, но вопрос не подготовила.

Отец повернул ко мне стул, и я увидела, что он сильно постарел. Худющий, седой. Усталый. Я видела, что пришла не ко времени. Свет из окна падал на очки, блики мешали разглядеть глаза. Симон, как будто прочитав мои мысли, снял очки. Я почувствовала к нему прилив нежности и выпалила:

— У меня трудный вопрос.

— Слушаю.

— Я хочу знать, почему вы такие родители.

— Как ни странно… — Он всегда начинает так, когда отвечает на какой-нибудь трудный вопрос. С юмором. — Как ни странно, но этот вопрос занимает и нас с матерью.

— Как ни странно, но я ожидала услышать от тебя что-то похожее. Ты всегда готов к подобным вопросам.

— Пожалуй, — согласился он, крутя очки в руках. В последнее время достать или починить очки все труднее.

— Мать убьет тебя, если ты сломаешь очки.

Он положил их на стол.

— Послушай, Рэчел, мне кажется, ты понимаешь все происходящее не хуже нас.

— Ничегошеньки я не понимаю. — Я начинала злиться. — Странная получается картина. Вот ты и мать и трое маленьких детей живете в Нью-Йорке. Вы хорошие родители, о детях заботитесь. Вдруг приходит какая-то тетушка Мириам Рабкин, покупает детям мороженое и говорит: «Нет, Джорджа не надо в школу посылать, пусть он там и тут похватает знаний слету, и вполне достаточно, а я его пока в музей свожу». А ты сразу ей: «Конечно, конечно, миссис Рабкин, вы совершенно правы, именно так я и поступлю».

Посидели, помолчали. Отец улыбается легко и свободно. На моем лице кривая нервная гримаса. Я подозреваю, что так все и было.