Илья Клаз - Навеки вместе

Снова взорвалась толпа. Гневные голоса требовали:

— Спалити грамоту!

— В огонь!..

Велесницкий бросил в костер сверток. Рассыпались листы, вспыхнули разом синевато-фиолетовым пламенем и зачадили. Горело то, что было причиной многолетних споров и обид. Ермоле передали еще охапку бумаг.

— Читай! — требовала толпа.

— Паны нам почали кривду чинити, — продолжал Велесницкий. Он поднял скруток над головой и потряс им. — Моцно хотели люди их судити и рядити… Здесь квиты попасовые, подымные и поборовые…

— Огнем палити квиты! — взметнулись десятки рук.

— Чтобы в помине не было! — Мешкович вскочил на телегу, вырвал из рук Велесницкого квиты и швырнул их в костер.

— Слухайте, мужики! — Ермола сорвал с головы шапку и помахал ею. Стало тише. — Бесчинствует духовенство в городах и весях. В Меньске отняли униаты православный Свято-Духовский монастырь… Вознесенский монастырь отдали под начало виленским униатам…

Из ратуши мужики тащили охапками инвентарные книги, описи имущества горожан, купчие ведомости и все, что попадалось под руки. Шипела, скручивалась, как береста, бумага, чадила, бросала в небо снопы искр и белого удушливого дыма. По улицам, потрясая кольями, носились работные люди. В шляхетном городе звенело оконное стекло, летели наземь заборы, трещали в домах двери…

Небаба, объехав городскую стену, наказал часовым казакам зорко следить за дорогой.

— Город взяли, а что будет дальше, неведомо. — Небаба с тревогой посмотрел на небо. Ветер гнал низкие, темные облака, в которых таяли кресты святого Франциска.

— Вернется войт с рейтарами? — забеспокоился и Шаненя.

— Вернутся, — уверенно подтвердил Небаба. — За Пиньск паны будут головы ложить.

— Пока нету войска, атаман, прикажи бить в колокола и собирать ратный люд. Всем да чтоб вместе.

— Одним загоном Пансков войско никогда не осилим, Иван. И думать об этом нечего…

Шаненя ничего не ответил. Только повернул голову и ждал, о чем будет говорить Небаба еще. Атаман привязал коня к частоколу, что отделял сад от коллегиума, неторопливым шагом прошел к шатру. Джура поставил шатер посреди двора: не любит атаман смердючий дух, которым пропитаны иезуитские костелы и монастыри. Небаба сел на седло.

— Не осилим панов, но и ударить по гетманову войску с севера не дадим. Так-то, Иван.

Обида тяжелым комом подкатилась к горлу Шанени. Выходит, так, как думал он раньше и чего опасался больше всего: закончится война гетмана Хмеля с королем, запишут казаков в реестровые, снимет Ян-Казимир с черкасов непомерные налоги и подати, подадутся казаки в родные земли…

— А здесь, на Белой Руси, будет как было доселе?

— Ты мне душу не трави! — вскипел Небаба. На переносице у него сошлись брови.

— Не серчай, атаман. Не хочу обиды твоему сердцу. Знаешь сам, камня за пазухой не таю. Сказал, что думал.

— Знаю, — помягчел Небаба. — И тебе знать следует, что войну гетман Хмель ведет не только ради реестровых списков. Ну, будет сто тысяч реестровых казаков. А потом что? Через пять годов король снова поднимет коронное войско и пройдет мечом? Под русского царя — вот единая дорога Украины. И Белой Руси — тоже.

Шаненя слушал, потупив голову.

— Может, и твоя правда, атаман. Только черни все это неведомо. Чернь по-своему судит.

— Чернь не дурнее нас с тобой.

— Не смею так думать. А тебе скажу, атаман, что мужики и челядники не отступят от начатого дела. Они обет будут блюсти свято и клятвы не порушат.

— Этих слов я ждал от тебя. — Небаба облегченно вздохнул. — Тебе утром надобно раздать все алебарды и сабли. У кого кони есть, пусть седлают коней и держат их наготове.

Недалеко от шатра послышался шум.

— Пошел вон! — кричал казак. — Я тобе дам грабницю. Геть з моих очей!..

— Пусти к атаману, — настаивал пришелец.

Шаненя узнал хранителя униатского монастыря пана Альфреда. Хранитель приблизился к шатру, не поклонился, но голову опустил. Это заметил Небаба и, нарочито резко кашлянув в кулак, окинул пана Альфреда угрюмым взглядом.

— Что хотел?

— Прости, пан атаман, отважился сказать тебе, что недостойно ведут себя холопы и казаки…

— Отчего же недостойно? — насупился Небаба.

— Покрали, пан атаман, дорогую утварь, порубили саблями хоругви церковные, гербы ногами потоптали…

— Знаю. Что еще хотел сказать?

Смотритель помолчал, недовольный тем, что атаман не дал договорить.

— В лютой злобе достали из склепов с дорогими гробницами достойных людей и тела их повыбрасывали…