Илья Клаз - Навеки вместе

— Помилуй, пане, и в думах не было! — Зыгмунт упал на колени.

— Слушаешь!.. — истошно закричал Скочиковский.

— Срежь ему ухо! — капрал Жабицкий с презрением посмотрел на хлопа. — Чтоб не прикладывал его больше к дверям.

Зыгмунт припал к пыльным ботам пана. Скочиковский носком оттолкнул голову мужика:

— Эй, похолки, сюда!..

На крик пана Скочиковского сбежались похолки. Капрал Жабицкий махнул рукой страже и два рейтара влетели в сени.

— Срезать ухо ему! — задыхался от гнева пан Скочиковский. — Быдло поганое!..

Резать ухо Зыгмунту похолки не решались. Непривычная была экзекуция. Вот если б отполосовать лозой — другое дело.

— Чего стоите?! — гаркнул капрал рейтарам.

Рейтары бросились к Зыгмунту. Один из них выхватил нож и, цепко схватив пальцами ухо холопа, в одно мгновение полоснул острым лезвием. Зыгмунт с воем покатился по траве размазывая кровь по лицу…

Весь день не мог успокоиться пан Скочиковский. Не о мужике думал, нет. Правильно сделал, что приказал отрезать ухо: будет чернь знать свое место. Думал о капрале. Выходит, он теперь в цепких руках Жабицкого. Какой захочет, такой и станет брать чинш. Придется давать, коль сразу промах сделал. Надо было стоять на своем. И ушел бы с носом!

До вечера никого не впускал к себе пан Скочиковский и никого не хотел видеть. Поздно вечером подошел к окну и замер: в стороне Лещинских ворот небо светилось малиновыми сполохами. «Пожар!..» — подумал в тревоге. Вышел на крылечко, замер, вглядываясь в ту сторону, и не мог понять, далеко ли горит и что объято пламенем? Вроде бы за Пинском, в стороне Лещей. До монастыря пять верст. И монастырь, кажется, немного левее. Слуги тоже не знают, пожимают плечами и на лицах, ни тревоги, ни удивления. Показалось Скочиковскому, что злорадством полны глаза черни.

Уже под ночь приехали холопы из железоделательных печей и рассказали, что на панский маенток, который в двух верстах от Лещей, налетели казаки, спалили дом и оборы, а скарб разграбили.

Пожар затухал. Зарево становилось меньшим, и густо-синее августовское небо в стороне Лещей подсвечивалось бледными сполохами. И вдруг мужицкие голоса заставили вздрогнуть пана Скочиковского. Обернулся и расползлись мурашки по спине — уже в другой стороне, за Северскими воротами, засветилось небо и разлилась кровавая заря.

— Горит, — прошептал пан Скочиковский, с тревогой вглядываясь вдаль. — Вся земля кругом горит…

Пан Гинцель отъезжал рано утром. С вечера войт Лука Ельский приказал приготовить завтрак. Кухари не спали всю ночь. На жаровнях запекали буженину, тушили кур с морковью, пекли пироги. К завтраку был приглашен ксендз Халевский. Пан ксендз плохо спал ночь. Лицо его стало пепельным, под глазами повисли синеватые мешки. Он пришел, как обычно, в черной накидке с оранжевым крестом. Лука Ельский вышел к завтраку в светло-зеленом сюртуке, расшитом серебряными галунами. С левого боку на коричневой перевязи висела шпага с позолоченным эфесом. Несмотря на то, что неподалеку от Пинска черкасы сожгли два маентка, войт был в добром расположении духа.

— Они храбры потому, что за них еще не брались…

— Само собой. Кроме того, Хмель поддает им жару, — пан Гинцель усердно жевал буженину беззубым ртом.

С этим доводом не мог не согласиться Лука Ельский. И все же он не верил в успех наступления Хмельницкого. Победа под Желтыми Водами, Корсунем еще ни о чем не говорит. Войт скептически усмехнулся.

— Помяните мое слово, — Ельский потряс над головой пустым кубком. — Скоро снова придет золотой покой.

Пан Гинцель приподнял глаза.

— О-о, не говори, шановный. Хмель замутил воду, и теперь придется долго ждать, пока она отстоится!

— Не так Хмель, как православная церковь! — с жаром выпалил войт и, поймав тревожный взгляд ксендза Халевского, осекся. Понял: сболтнул лишнее — стоят за спиной слуги.

Допив в кубке вино, Гинцель поднялся. Лука Ельский не стал задерживать — до Варшавы далек и труден путь. Гости уселись в дермез. Пан войт приказал десяти гусарам сопровождать дермез до Кобрина. Приоткрыв дверцу, Пани Гинцель помахала на прощание желтой костлявой рукой и приложила платочек к влажным, покрасневшим глазам. Конь тронул, и коляска загремела по мостовой.

Ксендз и войт вернулись в покои. Долго сидели в глубоких креслах. Думали об одном и том же.

— Владыка Егорий доподлинно знает, что деется вокруг, — тихо заговорил ксендз Халевский. — Молчанием своим дает негласное благословение черни, чтоб маентность жгла и пакостила. Долго ли будем терпеть подобное своевольство?