Илья Клаз - Навеки вместе

— Куда путь держишь? — с подозрением спросил сержант.

Монах не торопился с ответом. Спокойно качнул головой и разжал покрытые пылью губы.

— Дорогу мою господь бог указал. Иду на Гомель…

— Какие дела у тебя в Гомеле? Не чернь ли ждет тебя?

— Молитвы ждут и печали господни, — вздохнул монах.

Сержант вырвал из рук молитвенник, потряс его. Монах укоризненно покачал головой.

— Чего пялишь чертовы очи?! — разозлился сержант. — Знаем тебя! — и стал разрывать молитвенник. Распотрошив кинжалом толстые, обтянутые кожей деревянные корки и убедившись, что там ничего не спрятано, швырнул молитвенник в кусты. — Снимай балахон и побыстрее!

Дозорцы старательно осмотрели все швы в подоле и рукавах.

— Вшей расплодил! — брезгливо сплюнул сержант. — В огонь бы их вместе с тобой.

Сорвали с головы шапку. Острием кинжала вспороли подкладку. Сержант хотел было и шапку бросить в кусты, да заметил желтый краешек бумаги. Потянул осторожно и вытянул сложенный листок.

— Это что? — бросил недобрый взгляд.

— Молитва, — не отводя глаз, ответил монах.

— Вяжите сатане руки, да покрепче!..

Монаха привели в Пинск, бросили в подвал и поставили стражу, а бумагу передали полковнику Луке Ельскому. Войт прочел письмо и послал за ксендзом Халевским. Тот, стоя, слушал, что читал войт.

— «…а около Пинеска на палях многие люди, а иные на колье четвертованные… и лютуют веле и бысьмо веру чужую принимали и лямонтовати некому…»

Лука Ельский читал и поглядывал, как покрывалось мелом сухое лицо ксендза Халевского.

— Тайные доносы в Московию шлет и на милость царя уповает. А то, что чернь из повиновения вышла, — не пишет.

— Владыка Егорий… — прошептал ксендз Халевский. Сошлись брови на переносице, поджались губы.

Ксендз Халевский вопросительно посмотрел на войта. Тот после долгого раздумья проронил:

— Терпеть не будем…

Долго сидели, не зажигая свечей, советовались…

Ночью монаха вытащили из подземелья. Сержант развязал ему руки и вывел на шлях.

— Куда ведешь? — спросил монах, предчувствуя недоброе.

— Тебе же в Гомель надобно…

Отошли от города верст шесть. Кончился сухой лес и начались болота. Сержант пропустил вперед монаха, сам пошел следом. Шли не долго. Монах не видел, как сверкнул кинжал, не почувствовал ни удара, ни боли. Свалился замертво. Сержант оттащил монаха в болото и бросил там.

Молва о том, что Иван Шаненя мастерит дермезы на железном ходу, быстро разлетелась по городу. После полудня у кузни зло залаял пес. Шаненя посмотрел в щель двери и шепнул Алексашке:

— Прячь алебарду!.. Капрал…

Алексашка торопливо выхватил из горна уже раскрасневшуюся алебарду, окунул в корыто и ткнул в угли. Тревожно застучало сердце и сам себя успокоил: капрал его ведать не ведает и не видел ни разу в Полоцке. Шаненя раскрыл двери, цыкнул на пса и поклонился. Стражники остановились поодаль. Капрал заглянул в кузню: полумрак, пахнет окалиной и чадом. Дальше порога не пошел.

— Что мастеришь? — и покрутил рыжий ус.

— Все, что прикажешь, пане, — развел руками Шаненя. — Дермезы, брички, на колеса обода натягиваю, атосы кую.

— У ясновельможного пана Гинцеля в дермезе шворень согнулся. Выровнять надо.

— Это наладим. — И подумал: согнется, если мужики дермез набок завалили.

— Спешно надо, — повысил голос капрал и вдруг спросил: — А где железо берешь?

Вспыхнула и зашевелилась у Шанени мысль: случайно спросил Жабицкий или хитростью берет. Тревожно стало на душе. Может, никакого швореня не надо, а стало ему известно о том, что купил железо у пана Скочиковского?..

— Плохо с железом, пане. Нет его теперь. Дорогое.

— Дорогое, а куешь… — капрал кивнул на оси, что лежали в песке возле двери.

— Раньше из Гомеля купцы возили. Вот и ковал.

— А теперь пан Скочиковский продает? — загадочно усмехнулся в усы капрал.

— Хотел купить, да не дает пан, — с сожалением вздохнул Шаненя.

— Добро! — буркнул капрал и приказал стражнику: — Беги, пусть волокут дермез…

Отлегло сердце у Шанени.

Капрал не задержался. Еще раз оглядел кузню, стрельнул глазом по горну, разбросанным кускам железа и вышел, не говоря ни слова. И все же допытывался не случайно у седельника. Намедни стало ему ведомо, что три дня гостевал у Скочиковского некий купец из-под Орши. А потом тайный дозорца выследил, как из железоделательных печей наложили шесть возов железа и фурманки потащили его шляхом к Бобруйску. Вечером долго думал об этом Жабицкий, вертелся на сеннике, строил догадки. Сожалел, что упустил такой случай и не перенял оного купца. Конечно, если схватить фурманки да завернуть их во двор войта Луки Ельского — не снести головы пану Скочиковскому. Только какая будет от этого выгода ему, капралу? Никакой. А выгода может быть. Теперь он, капрал Жабицкий, в почете и славе. Дважды слушал пан войт Лука Ельский рассказ капрала о том, как под Горвалем был разбит отряд казаков и предводитель черни Гаркуша сложил голову. Войт Лука Ельский за храбрость и за верность Речи поднес капралу саблю. Рукоять и ножны отделаны серебром и чеканкой.