Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Через несколько дней Аллакули-хан принял Данилевского вторично в городском дворце. Вел себя хан гораздо раскованнее и ласковее, нежели раньше. Но и в этот раз предупредил посла, что по болезни о делах говорить пока не может. Вяло улыбаясь и ежась, указал на приближенных и, к удивлению посла, назвал их министрами:

— Ты, ак-паша, разговаривай пока с моими министрами. Главный у них мой визирь Юсуф-мехтер, — указывал он кивком на сгорбленного вельможу в расшито» золотом парчовом халате и каракулевой шапке

Юсуф-мехтер гордо выпрямился, скользнул взглядом по лицу Данилевского и сказал вежливо:

— Я завтра навещу тебя, ак-паша.

На другой день сановники с мехтером явились в Гульбанбаг, но ни о каких делах говорить не стали. Вновь был обед, и каждый получил подарок. Данилевский удрученно думал: еще два-три таких приема — и от царских подарков не останется ничего.

— Не пора ли, Юсуф-ака, приниматься за дело? — требовательно заговорил посол. — У нас есть хорошая пословица: «Делу время — потехе час». Хотелось бы сегодня обговорить основные пункты договора о мирных сношениях и торговле между Россией и Хивой. Хорошо бы нашему посланнику получить постоянную квартиру в Хиве — тогда было бы проще улаживать все ссоры и недомолвки, возникающие между нами.

— Уважаемый ак-паша, мы подумаем день-другой и навестим тебя, — елейно заговорил Юсуф-мехтер. — В таких важных делах нельзя спешить Да и куда спешить? Мир бесконечен во времени и пространстве, и бесконечна жизнь на этом и том свете.

— Уважаемый мехтер, все это так, — согласился Данилевский, хмурясь. — Время, может, и бесконечно, но мы с каждым днем старимся.

— Хай, валла! — засмеялся дробным смехом мехтер, — Тебе ли говорить о старости?! Тебе сколько лет, ак-паша?

— Мне двадцать восемь, дорогой Юсуф-ака.

— И ты говоришь о старости! В тебе только начина ет раскрываться бутон молодости. Надо думать о гареме с красивыми гуриями. Сколько у тебя красавиц, ак-паша?

— Нет ни одной, Юсуф-ака. Я пока не женат.

Мехтер вновь всплеснул руками и залился смехом, за ним и другие. Так, подшучивая над послом и над собой, удалились ханские вельможи, пообещав навесить в один из самых ближайших дней...

Не приехали они ни в ближайший день, ни через неделю.

В один из ненастных ноябрьских дней постельничий Аллакули-хана, один из его ближайших родственников, вошел в канцелярию Юсуф-мехтера и испуганно сообщил:

— Юсуф-ака, великий маградит несколько минут назад умер,

— О Аллах... — воскликнул испуганно мехтер, поднеся ладони к лицу, и они старчески задрожали, скользя по щекам и бороде.

Юсуф-мехтер давно ожидал этого момента, ибо жизнь хана угасала, как догорающая свеча. Однако весть о смерти Аллакули-хана ошарашила его. Еще вчера вечером хан давал наставления, какие условия следует принять от российского посла.

Застыв на месте со скрещенными на груди руками, Юсуф-мехгер сиплым голосом спросил:

— Кто был рядом с ним во время его кончины?

— Только я и лекарь Абдаллах. Он и сейчас сидят возле покойного.

— Лекарь уверен, что это смерть, а не беспамятство? — насторожился мехтер.

— Да, Юсуф-ака. Смерть маградита была мгновенной. Мы сидели рядом. Абдаллах прощупывал пульс у повелителя и спрашивал его о самочувствии, а хан только тяжело дышал и не слышал слов лекаря. Потом открыл рот и стал задыхаться. Мы приподняли его, во голова и руки хана обвисли. Он умер, не приходя в сознание.

— Никто пока не должен знать о смерти Аллакули-хана, кроме нас троих, — четко выговорил мехтер, и глаза его строго заблестели. — Ни жены, ни сыновья... кроме наследника... Веди меня к усопшему — я должен лично засвидетельствовать его кончину.

Мехтер с постельничим прошли по узкому коридору во двор ханского дома и поднялись на высокий айван. Прежде чем войти в комнату, Юсуф-мехтер остановился и, стараясь быть спокойным, с деланным безразличием посмотрел вниз, где в некотором отдалении стояли белые юрты ханских жен. Женщины, ни о чем пока не подозревая, занимались своими делами. Для полного успокоения их мехтер поклонился, изобразив на лице подобие улыбки, и только потом вошел в прихожую, а из нее в спальню. Аллакули-хан лежал на устланном коврами полу и был накрыт белым саваном. Мехтер постоял у порога, затем тихонько подошел к покойнику и открыл его лицо. Оно было желтым, словно покрасили хной, но в нем застыло властное благородство повелителя. Мехтер вновь накрыл мертвеца и дрожащим голосом распорядился: