Валентин Рыбин - Знойная параллель

— Ну, что тут говорить? Рукописи в общем для альманаха нужны. Союз надеется на вас, молодых. Собственно, ради роста молодой литературной смены и открываем это периодическое издание...

Мы заговорили, завертелись за круглым гениальным столом. Восторг полный. Карпов повышает голос:

— Несите, у кого что есть: смотреть будем. Вот и товарищи московские помогут! Давай-ка, Саша, — подсказывает он Аборскому,— записывай, у кого что есть.

— Успеешь, успеешь, Павел, — отмахивается тот. — Принесут, тогда и запишешь.

— Да сейчас прикинуть надо! — повышает голос Павел Яковлевич. — Может, одна скорлупа яичная, а яиц-то и нет!..

— Берды Мурадович, скажите ему, чтобы не партизанил, — просит Аборский.

— В рабочем порядке решишь, — тихонько подсказывает Кербабаев. — Сейчас мы пойдем пообедаем, а ты в это время поговори с ребятами.

Все отправляются в гости к Кербабаеву. И Карпов заспешил:

— Ну вот что. Завтра к десяти утра с рукописями ко мне. Договорились?

Тут же он надевает соломенную шляпу и бежит догонять всю компанию...

Проходит день, другой, третий. Отнесли Карпову — каждый свое. Я составил из десяти небольших стихотворений цикл «Огни в пустыне». Жду с нетерпеньем, что скажет редактор. За ним последнее слово. В субботу после полудня звонит, чтобы зашел. Сажусь в такси, мчусь на угол Мопра. В Союзе тихо. Все уже разбрелись. Только Карпов и Гордеев сидят.

— Пришел? — грубовато встречает Карпов. — Ну, садись. Вот, Гордееву твои стишата понравились. Хочет рекомендовать в «Смену».

— А в альманах не пойдут?

— Пойдут и в альманах. Одно другому не помешает. Ты вот что. Раз уж Гордеев открыл в тебе поэта и позаботился о тебе, свози-ка его на Нису? Я тебе машину дам. Покажи и расскажи, что знаешь об этих... как их... о парфянах.

— Когда ехать?

— Может быть, сейчас прямо? — предлагает Гордеев. — Это далеко?

— Нет. Полчаса езды.

— Ну, тогда сейчас и поедем.

Мы садимся в «Победу». Шофер Карьягды разворачивается во дворе, спрашивает, куда ехать. И вот уже мы летим по проспекту, через Кеши, через шлагбаум на фирюзинское шоссе. Справа равнина, переходящая в пустыню, слева холмы и кладбище. Сияют на ослепительном ашхабадском солнце стеллы и плиты могил.

— Стихи твои мне понравились, — говорит москвич. — Давно пишешь?

— Да с детства еще...

— Добро, добро... А откуда сам?

— Из Подмосковья.

— Добро... А я сибиряк... Гляжу вот на эти могилы, и отца вспомнил. Он у меня был. крупным партийным работником. В Сибирском обкоме работал. Сгинул в тридцать седьмом... — Немного помолчал, и продолжил: — Сейчас главное — раскованность. Понимаешь? Человек — вершитель своей судьбы. Человек достоин этого. Мне понравились твои стихи прежде всего тем, что в них нет ложной помпезности. У тебя есть чувство времени. Именно рабочий сейчас — хозяин положения. Как это у тебя:

Сбивают плотники стропила, а он огнем кроит железо!

— Спасибо, — говорю. — Только не очень верю, чтобы напечатали.

— Напечатают, — уверяет он.

Сворачиваем в Багир. За садами и домами райцентра видны древние курганы — городища древнего Парфянского царства. Там произведены основные работы. Еще в пятьдесят третьем я возил сюда пионеров. Тогда как раз вскрыли тронный зал царя Митридата и винные погреба с огромными хумами. Мне посчастливилось увидеть монументальную древность в ее первозданном виде, когда стены раскопанного дворца сияли глазурью и яркими красками, а изразцовые полы отливали холодной глубиной прошлых веков. И парфянские статуи стояли на пьедестале — слева и справа от царского трона. А когда я осматривал винные хумы, огромные кувшины, совершенно целые, даже не поцарапанные, я почему-то все допускал мысль — в каком-нибудь, может быть. осталось вино. Обо всем этом я рассказываю Гордееву. Он слушает внимательно и, потом, когда мы оставляем машину и взбираемся на курган, разочарованно разводит руками. Ничего подобного, о чем я рассказывал, мы тут не видим. Огромный тронный зал выглядит глубокой круглой ямой с подведенными к ней траншеями. И винные погреба всего лишь квадраты в земле. Единственное, что осталось, — это черепки битых кувшинов и посуды...

С городища оглядываем предгорья Копетдага. Они тут сказочно хороши. Равнина, сплошь покрытая яблоневыми садами, полукружьем вдается в горы. Отроги от того, что они лежат в тени вершин, выглядят черно-голубыми. На них какая-то таинственная вечность. Мне известна трагедия Нисы: я ее вычитал то ли у Бартольда, то ли в Академии наук Азербайджана, когда ездил в Баку. Кажется, в 1220 году, когда монголы захватили Нису, они вывели сюда к горам семьдесят тысяч жителей: женщин, стариков, детей. Велели им всем связать руки. И когда все семьдесят тысяч были связаны, воины Чингиз-хана бросились на них и начали рубить. История эта достоверна. И то, что она свершилась вот здесь, возле этих гор, всего в трех километрах от городища, — это вызывает в душе смятение и протест жестокости. Мы оглядываем место древней трагедии и молчим.