Валентин Рыбин - Знойная параллель

Утречком, где-то на рассвете, зашли ко мне двое в туркменской одежде. Познакомившись, вышли на берег. Тут — лодка туркменская, парусная. Подняли парусок и — айда в путь далекий, вдоль восточного каспийского берега. На юг. К Астрабадскому заливу.

Четыре дня ползли под парусом и все четыре дня колыхало нас, как младенцев в люльке.

И вот прибываем в этот самый Кумыш-Тепе, что по-русски означает — Серебряный бугор. Давно еще его так нарекли. В средневековье. Тут, говорят, на бугре и рядом, пониже, был целый город — Абескун назывался. Потом налетели монголы, разорили его. А когда вновь вернулись жители его, то стали находить на кургане серебряные монеты. С той поры и назвали курган Кумыш-Тепе. Сейчас его, конечно, городом не назовешь. Вокруг бугра сплошь стоят войлочные кибитки, да верблюды косяками ходят. Рабат, правда, возле самой реки имеется. Это большой постоялый двор с сараями и базарной площадью. В нем, по слухам и рассказам хозяев нашей лодки, укрылись беглые офицеры.

Причалили мы к берегу ночью. Попрощались с лодочниками и отправились в этот самый рабат. Сунулись — ворота заперты. Дождались утра. Утречком потянулись на базарную площадь со всех сторон торгаши, вот и мы вместе с ними.

— Салам алейкум, — говорим каждому.

— Ас салам алейкум, — отвечают.

Зашли в чайхану, сели на кошму, заказали три чайника чая. Сидим, прислушиваемся, о чем лопочут люди. Вдруг все насторожились, смотрят на чайханщика. А он ведет беседу с двенадцатилетним парнишкой. Оказывается, всех заинтересовал этот паренек. Это был младший сын Йомуд-хана. Вот оно что! Отвесил ему чайханщик фунта два конфет и спрашивает:

— Куда так много берешь конфет-то?

— Ай, — отвечает мальчуган. — Старший брат уезжает, в дорогу с собой возьмет.

Ушел мальчишка, а я своим чекистам говорю:

— Ну-ка, разведайте, что это за брат такой и куда он едет?

Те слово за слово, по-туркменски, конечно, и развязали язык чайханщику. Тот подсел со своей пиалой. Грызет конфетки и рассказывает. У Иомуд-хана, мол, трое сыновей. Двое подростки, а старший — офицер-гусар. Бежал сюда к отцу из Петербурга. Но, на свою беду, привез какую-то актрису. Жена — не жена, но любит ее очень крепко. Это, считай, для нее конфеты. Съест за дорогу, пока во Францию будут добираться. Спрашиваем чайханщика: кто именно во Францию собирается? Он говорит: старший сын с этой вертихвосткой. А сам Иомуд-хан, якобы, сказал старшему: если уедешь — забудь, что у тебя есть отец и мать. Тогда ты не туркмен, ты свою родину предал. Порасспрашивали мы еще о том и о сем и сделали вывод, что полковник Иомудский — на распутье. Не знает, что делать, как быть. Советскую власть побаивается, эмигрировать в Европу тоже наотрез отказался: все офицеры туда уже выехали. И шаху персидскому служить не хочет. Если б не сыновья да не жена — пустил бы пулю себе в лоб: такое отчаянное положение!

Решили так. Подождем, пусть проводит старшего сынка с актрисой, а тогда и поговорим. Пока что завели знакомство с младшим сынком Иомуд-хана. И вот что ведь любопытно. Оказалось, он по-русски чисто лопочет, а по-туркменски кое-как. Среди русских жил. Окружение сказалось.

И вот как-то раз въезжает в ворота рабата арба. Тянет ее этакий дюжий, косматый верблюдинер, а на арбе мешки с чем-то. Люди, как увидели наполненные мешки, — пустились, сломя голову, к арбе. Стали стаскивать поклажу, развязывать мешки. А что в них — понять невозможно. Арбакеш кричит, машет камчой, никак не может людей отогнать. Наконец, все успокоились. Чертыхаться начали, плевать за ворот. Что такое, думаю, и подошел. Присмотрелся, оказывается, книги. Да какие книги! Аксаков, Толстой, Мопассан, Флобер. Вся русская и европейская классика. Говорю своим товарищам, чтобы спросили, откуда взял он эти книги.

Туркмен выслушал и говорит так небрежно: «Ай, русского генерала в Хуммет-Кобусе разорили. Самого убили, а добро по рукам разошлось. Мне вот книги достались. Привез сюда. Думал продать. Ведь людям насвай не в чего заворачивать, а тут столько бумаги». Вот ведь до чего додумался, шельма! Жалко: пропадут не за понюх такие книжки. И сберечь их невозможно. Тут смотрю, появляются сам Иомуд-хан и с ним младший его сынок. Полковник в сапогах, в фуражке и кителе, только погон на плечах нет. Видно, сам себя разжаловал, а может, еще и раньше снял, когда в Красноводске жил. Скользнул он по нашим лицам беглым взглядом, словно спрашивая, кто, мол, такие, и на арбакеша:

— Сучья тварь! Как посмел ты рвать и уничтожать это великолепие? Это же книги!