Валентин Рыбин - Море согласия

Муравьева начал раздражать дружелюбно-следственный тон Меншикова.

— Князь, я считаю этот равговор несерьезным и на имеющим никакой основы. Рад бы узнать, что сталось с моими братьями?

— Старший призван к допросу... но, кажется, ему ничего не грозит.

Он вовремя понял, что играть с огнем опасно, и вышел из игры. Но Никита Муравьев содержится в тайне.

— Спасибо, князь, за исчерпывающий ответ. Теперь скажите, вы пригласили меня за тем, чтобы расспросить о несуразных слухах, или есть ко мне более важное?

Меншиков, далеко не удовлетворенный, как ему казалось, интимной беседой, поскучнел лицом.

— Нет, что вы, Николай Николаевич. Цель моя совершенно иная. Вы смогли бы мне охарактеризовать положение на персидской границе: я не сегодня-завтра отправляюсь в Таврив и, может быть, в Тегеран. Кажется, пахнет новой войной.

Муравьев облегченно вздохнул:

— Все, что в моих силах, князь, я готов выложить перед вами.

— Тогда пройдемте в кабинет, к карте.

— С удовольствием...

Меншиков со свитой и охраной вскоре выехали в Тавриз. Следом за ним совершил вояж по пограничной линии генерал Вельяминов. Объезжая участки и посты, он думал, каким образом укрепить границу. Остановившись в Мираке, он осмотрел строительство крепости и пожалел, что она некстати затеяна. Русская территория с повелением вклинивалась в персидские владения, и персы никак не хотели мириться с отдачей Мирака русским. Именно здесь то и дело вспыхивали пограничные конфликты и беспокоили генерала. «Отдать бы его ко всем чертям со всеми потрохами персиянам!» — думал со злостью он и досадовал на Алексея Петровича, который, разъезжая где-то на Чечне, давал оттуда наставления: «Ни пяди, ни шагу назад!»

Около середины июля Ермолов, оставив кавказскую линию на Тереке, спешно прибыл в Тифлис. Это уже был не тот грозный боевой генерал, с огненным взглядом, с остротою ума и дерзостью в поступках. На лице командующего лежала печать тяжелейшей усталости. Во взгляде, в жестах, в действиях — во всем сквозила неуверенность. Прозорливый Вельяминов сразу догадался, что Алексей Петрович не столько напуган возможным вторжением персиян, сколько происшедшим событием в Петербурге и выступлением полка в Чернигове.

Всем и давно уже было известно, что заговорщики — вкупе со Сперанским и Мордвиновым — прочили Ермолова в новое правительство, которое должно было сменить царя. Поговаривали, что и сам Алексей Петрович знал об этом и в свое время поддерживал самые близкие связи с декабристами. Недоверие к Ермолову выражалось в действиях самого государя — Николая I. Арест ермоловского адъютанта Воейкова, отстранение от обязанностей и арест Грибоедова, назначение нового посла, напоминание о том, что Ермолов в свое время приближал к себе зачинщиков восстания Якубовича а Кюхельбекера... Разве это не говорит о том, что он самолично добивался свержения монарха и установления конституционной управы. С часу на час, со дня на день он ждал — вот и за ним прискачет какой-нибудь петербургский фельдъегерь и предъявит мандат на арест и следование в столицу. Отослав прошение новому государю о присылке на Кавказ солдат и помощника, Ермолов как бы искал сближения и хотел знать в ответном сообщении — так ли тягостна его вина или это только мнительность? В своей записке царю он говорил не только о воинственно настроенных персиянах, но, оправдываясь за все сразу, хотел подчеркнуть, что у него не семь пядей во лбу, дескать, кое-что он мог и не усмотреть. В этом-то и проявилась слабость командующего, и ее, как никто, видел и чувствовал Вельяминов. Ему было уже известно, что царь не замедлил откликнуться на просьбу кавказского наместника — помощником едет генерал Паскевич.

— Поспешил ты, поспешил,— удрученно выговаривал Иван Александрович, переживая не менее самого Ермолова.— Все могло обойтись и без этого надутого графа!

Ермолов, попыхивая трубкой, сосредоточенно отмалчивался и думал, как много уязвимых мест, сколько погрешностей находят его недоброжелатели. Кто, как не Ермолов, самовольно игнорируя запрет государя, поставил командиром Куринского полка Верховского? А тот во неопытности и неумению обращения с неприятелем погиб. Без согласования и чьего-либо ведома возведен в полковые командиры Николай Муравьев. Но ведь все его братья в родственники — смутьяны. И за самим Муравьевым установлена тайная слежка. Причем о его действиях обязав доносить не кто иной, а сам Ермолов. Какое унижение и какая низость! И уже появились те, кто не прочь свести с командующим старые счеты. Подал жалобу в Сенат надворный советник, рыбопромышленник Иванов, обратились с жалобой к властям соледобытчики северного и западного побережей Каспия, обвиняя командующего в том, что он, разрешив ввоз в Россию туркменской соли, тем самым заглушил сбыт своей, российской. Где-то начинал роптать о пропаже ширванской казны Высоцкий.