Валентин Рыбин - Море согласия

И словно для того, чтобы окончательно смутить полководца, над его головой пронесся оглушительный свист, и в середине войска разорвалось пушечное ядро.

Шарахнулись в стороны лошади, закричали люди. Новый взрыв обрушился на болото. Ядро шлепнулось в полынью, окатив грязью конников. Поднялась страшная паника: заржали в предсмертной агонии лошади, заревели верблюды, Люди бессознательно лезли вперед, давили друг друга. Каждый понимал, что единственное спасение там, в просвете между камышами, там, где твердая земля, где можно пустить коня в галоп и скрыться от смертоносного огня каджарских пушек.

Ядра летели со стороны леса, но ни пушек, ни людей там не было Видно. Выскакивая из болота на твердь, хивинцы вскидывали ружья, стреляли в сторону леса, обнажали сабли. Суета и неразбериха мешали сориентироваться: никто не знал, куда и за кем идти. Новые пушечные ядра рвались под ногами у коней, поражая все живое. Напрасно взывал Джадукяр к воинам построиться в боевой порядок. Его никто не слушал. А если и слышали, то не могли уразуметь, что он требует. Тогда Джадукяр бросил коня влево, увлекая за собой приближенных и конников личной сотни. Остальное войско ринулось за ним и помчалось, обходя лес и пробиваясь на дорогу, ведущую на восток, к горам.

Султан-хан, ошеломленный внезапным нападением каджаров и потерявший добрую четверть своей тысячи, видел теперь спасение только в соединении с армией Кутбэддина-ходжи. Он не сомневался, что встретит его сотни, едва выскочит на дорогу.

Но Кутбэддин и не думал идти на Астрабад. Черной смертью прошли его конники по Атреку, взимая дань с гокленов. Стада овец, караваны верблюдов с наполненными мешками гнали хивинцы к копетдагской равнине. А сам Кути-ходжа, после утомительных походов, спешил к ис-точнику Арчмана и молил аллаха, чтобы он покарал Джадукяра...

Вместо хивинцев Джадукяр встретил каджаров. Выскочив из восточных ворот Астрабада, они рассекли его войско надвое и, тесня «хвост», погнали в лес. Несколько сотен каджаров вступили в бой с авангардом хивинцев. На дороге у речного берега зазвенели сабли, защелкали выстрелы. Заалели пятна крови под ногами коней, покатились головы. Кучи истоптанных и истерзанных тел мешали продвигаться всадникам.

Столб огня, взметнувшийся в людской толчее, визг осколков приостановили сечу. Ядовитым черным дымом застлало поле битвы. Когда дым рассеялся, каджары увидели Джадукяра: он держался правой рукой за плечо, был без сабли, и, казалось, вот-вот упадет с седла.

В одну из пятниц месяца жовза (Жовза — май.) Астрабад праздновал победу. По лабиринтам улиц каджары таскали чучело хивинского хана, подбрасывали его в воздух, топтали ногами и били палками, наконец, повесили перед дворцом хакима и подожгли. «Хан» пылал, окутываясь вонючим дымом, трещал от всепожирающего огня, и астрабадцы неистово ревели и били в тулумбасы (Тулумбас — большой барабан). У ворот дворца возбужденная толпа требовала выдачи Джадукяра. Сожжение чучела щекотало нервы, но все же не доставляло истинного удовольствия. Каджары хотели бы увидеть, как испепелится живое тело их заклятого врага.

Хаким отказал горожанам в их просьбе. Разве не достаточно того, что срубленными головами хивинских воинов украшены городские стены и фронтоны ворот? Вон и сейчас еще сидят на них голодные стервятники, долбят черепа и копаются черными клювами в глазницах. Фарраши хана, выйдя из дворцовых ворот, объявили толпе, что пленный Джадукяр будет отправлен в Тегеран, и люди удалились к базарной площади. Звуки флейт, таров, тулумбасов унеслись вместе с ними.

Вскоре ворота дворца Мехти-Кули-хана приветливо распахнулись перед черными лакированными экипажами господ. Офицеры войска, земиндары (Земиндар — помещик), крупные торговцы восседали на них, ревниво поглядывая на жен и взрослых дочерей, которые мостились сбоку. Коляски спешили на постоялый двор, а оттуда господа направлялись в зеленые цветущие аллеи, к огненно-желтому зданию дворца и к берегам речки Эшэр, где повара жарили шашлыки и приготовляли всевозможные яства.

Герой астрабадской битвы Гамза-хан, чьими руками был схвачен ненавистный Джадукяр, приехал на пиршество с женой и в сопровождении конной охраны. Отведя Ширин-Тадж-ханум в эндеруни (Эндеруни — женская половина дома, дворца) дворца, где уже собралось множество женщин, он поднялся на второй этаж в покои хана. Раболепные слуги свели перед ним крест-накрест секиры. Гамза-хан попросил доложить о себе. Тут же он получил разрешение и вошел в большую комнату, стены которой были украшены разноцветной керамикой и расписаны арабесками. Хаким полулежал на ковре в обществе английских офицеров и переводчика.