Валентин Рыбин - Море согласия

Большую часть суток аманаты проводили на полковом дворе. Выходить за пределы военного городка самовольно им воспрещалось. Тифлис с его кривыми улочками, высокими домами и саклями на взгорьях, с мутной Курой, многолюдным базаром и замками они видели только утром, когда строем шли на занятия в Благородное училище.

Преподавание тут велось на русском и грузинском языках. Училище посещали в основном дети русских офицеров и грузинских дворян. Накануне отъезда в Персию Грибоедов, по предписанию Ермолова, занимался обследованием училища и предложил внести ряд дополнений в учебную программу. Были введены турецкий в персидский языки и науки: фортификация, геодезия, гражданская архитектура, искусства черчения и танцевания. Наравне со всеми осваивали программу училища и ермо-ловские воспитанники. Неучи и недоучки, они читали по букварю и медленно выводили каракули в тетрадях.

Амулат явно игнорировал всякие науки. Якши-Мамед, напротив, преуспевал. Он жадно схватывал все, чему учили преподаватели. Однако влияние аварца сказывалось.

Однажды после занятий, когда вернулись в казарму, Амулат сказал:

— Сегодня я видел Сафар-вали и договорился заглянуть к нему. Пойдем вместе.

Кто такой Сафар-вали и зачем я нему идти, об этом Амулат не сказал. И на наивный вопрос Якши-Мамеда: как уйдешь, когда не разрешают выходить с полкового двора, ответил:

— Ты говоришь, что хорошо держишься в седле. Но неужели ты считаешь седлом только то обшитое бархатом сиденье, которое кладут на спину лошади? Нет, это не так. Надо научиться вскакивать в седло жизни. Так что, как стемнеет, сразу пойдем.

Якши-Мамед молчаливо согласился, и, едва наступила темнота, они перелезли через каменную стену и зашагали по тесной улочке. Шли в сторону Куры, догадался Якши-Мамед, потому что все сильнее и сильнее слышался шум воды. Наконец, остановились возле двух высоких домов. Сводчатый вход между ними вел во двор и заканчивался крепкими дубовыми воротами. Амулат постучал по доскам каблуком сапога. Потом еще раз. Во дворе залаяла собака, и тотчас лязгнул засов. Согбенный старичок с фонарем, не спрашивая, откуда пришли гости, пропустил их во двор. Да и зачем было спрашивать, когда всюду: на высоких балконах и внизу, на айванах, сидели люди, пили чай и курили кальян. В неярком свете фонарей клубился ядовитый дымок, смешанный с пряными запахами кухни.

Сафар-вали, встретив аманатов, озабоченно засуетился.

— Ва, аллах, где же вас получше усадить? — спросил он сам себя и повел их в комнату, где сидели двое в косматых папахах. Сафар-вали знал, что делал. Эти двое оказались людьми Ахмед-хана Аварского.

— Вай, Заур, ты ли это! — воскликнул обрадовано Амулат. — И ты тоже приехал, Саид, — обратился он к другому, усаживаясь на ковер и подминая локтем подушку. Аварцы покосились на Якши-Мамеда, но Амулат тотчас успокоил их: — Это мой кунак... туркмен. Хочет тоже стать ханом, иметь генеральский чин и получать тридцать тысяч годового дохода, ровно столько, сколько получал от русского царя Ахмед-хан. Ну, говорите, где теперь хан и вспоминает ли обо мне?

— Сказать, что он тебя ждет — значит ничего не сказать, — отозвался Заур. — Ахмед-хан не может без тебя жить. Он давне простил тебе твое малодушие, что ты ушел к урусам.

Амулат смутился и закашлялся: Заур выдал его с головой. Ведь Якши-Мамед еще не успел забыть россказни о том, как пленили бека свои и выдали русским.

— Спасибо Ахмед-хану, — со злостью выговорил Амулат. — Только я пока не желаю возвращаться к нему. Еще неизвестно, отдаст ли он мне ханство, когда уберет шамхала. А через русских я добьюсь власти и чин генерала получу. Так я говорю. Якши-Мамед? — хлопнув по плечу туркмена, спросил он.

Якши-Мамед смущенно промолчал, а Амулат продол-кал:

— Мой распорядитель полковник Верховский обещал, как возвратится, дать мне офицерский чин и квартиру при нем. Потом наступит срок, и я приеду в Акушу и Хунзах в чине генерала.

— Вай, Амулат-бек, разве этим шутят! — удивление возразил Сайд. А Заур прибавил:

— Власть сладка, когда тебе ее даст народ, но не враги.

— Власть всегда сладка, — возразил Амулат. — А народ?.. Мы слишком много отводим ему места в разговорах. Народ — стадо овец.

— Ты еще откажешься от этих слов, Амулат, — раздраженно выговорил Заур.

Сафар-вали между тем подал два кальяна, поставил на ковер большой кувшин с вином и две пиалы. Амулат пососал кальян, кивнул Якши-Мамеду, чтобы и он не стеснялся, а вел себя как подобает мужчине. Туркмен тотчас приложился к курительному прибору. Затем пили вино, беззаботно говорили обо всем, что приходило на ум. Захмелевший Якши-Мамед рассказывал о своих земляках, о стычках с персиянами; держался он как истинный джигит.